Чтение онлайн

Анна Федоровна вдруг бессильно склонила голову на сомкнутые руки.

– Я не знаю, я ничего не знаю и не понимаю… – Она подняла побледневшее лицо. – Я хотела как лучше. Мы тогда все преподавали по Сухомлинскому. Он случай приводил: мальчика послали в аптеку за лекарством дедушке. Даже прадедушке – старому-престарому. А он не прямо в аптеку побежал, а отвлекся с играющими ребятами. Промедлил немного. А когда вернулся, прадедушка уже умер. Мать сказала, что он не виноват: старик умер тотчас, как он вышел за дверь. Ему все говорили, что он не виноват. Кроме самого учителя – Сухомлинского. Мальчик спросил его, а тот промолчал. Он посчитал, что сознание своей вины заставит мальчика в будущем более внимательно относиться к людям.

– Да это же просто преступление! – возмутилась я. – Как он мог? Нельзя так жестоко с людьми.

– Сейчас так… – кивнула Анна Федоровна, – а тогда по-другому думали. Вот и я посчитала, что Надя…

Я отшатнулась. Я ничего не понимаю в педагогике. И никогда не пойму. И не хочу понимать. И в смерти Романовны я не виновата! У нее было больное сердце, и спровоцировать приступ могло что угодно. И никто не заставит меня думать по-другому.

– Она не извинится, – сказала я, когда мы оказались на улице.

– Нет, – согласилась следователь.

– Все равно, Вера, спасибо вам, за Надю.

– Я просто свою работу делала, – перебила Бобрыкина. – Это я вам должна быть благодарна. Вы столько всего раскопали. Всю эту историю… Зябужскую, Поэта… Вон какое дело в итоге оказалось… – улыбнулась она. – У нас ведь как обычно: бытовуха, урки… А тут: роман писать можно. Мне теперь все коллеги завидуют. Есть о чем вспомнить.

А я молчала. Никогда прежде я не видела Надю такой: озлобленной, полной ненависти. Ту ночь она провела у меня, зачем-то забралась на кучу дров и заметила на лестнице… Андрея с Кариной? Или только ее одну – мерзкую шантажистку, к чьей дочери она привязалась всей душой?

– Вера, – спросила я, – а Андрей точно во всем признался?

– Да, во всем. Сотрудничает со следствием. – И смущенно спросила: – Я тогда у Шапикова вашего дракончика видела. Не покажете мне всю коллекцию?

Я тряхнула головой, отгоняя ненужные мысли.

– Конечно, покажу! Вы кагор любите?

Тут меня ждало разочарование: утонченная красавица Вера Семеновна предпочитала водку. Ею нас в избытке снабдила тетя Нюра. Она и Антон немного посидели с нами, а потом ретировались: не слишком комфортно чувствовали себя в присутствии представителя закона. Мы остались вдвоем.

Вера оказалась отличной бабой, только все время говорила исключительно о работе.

– Мое твердое убеждение, что суды присяжных – зло. Кухарка не должна управлять государством. Отправлять правосудие должны специально обученные люди, имеющие опыт и работы, и жизненный. Включишь телевизор – там криминальные сериалы, криминальная хроника и новости, которые не лучше. «Шансон» разный, конкурсы блатной песни среди заключенных. Возьмешь газету – и там сплошная реклама «красивого» образа жизни, который никак не совместим с регулярной работой… Просто тотальная промывка мозгов получается!

Мне с трудом удалось отвлечь ее от производственной тематики. Драконы помогли.

– Какая прелесть! – восхитилась Вера.

– Игрушки для взрослых, – объяснила я.

– А почему только для взрослых?

– Ну и для детей тоже. Вот и для Карининой дочки такого смастерила. – Я запнулась: Карина тоже тут все смотрела…

– Слушай, а ты вот это продаешь? – Вера держала в руке дракона, еще не доделанного, без крыльев. Держала осторожно, словно он был живой и мог укусить. – Да небось?

– Вера, – я улыбнулась, – для тебя по цене материала, а учитывая, что материал… В общем, ткань я покупаю в «Мерном лоскуте», дешево совсем. Только клей дорогой.

– Так сколько? – нетерпеливо спросила она.

– Подарю, как доделаю. Ты именно этого хочешь? А то бери другого, вон уже совсем готовые есть. – Я кивнула в сторону подоконника, где выстроились в ряд крылатые монстры.

– Мне у этого морда нравится. – Она на секунду перестала быть слугой закона, а на ее лице промелькнуло девчачье выражение. – А крылья из чего будут?

– Из блестящего материала. – Я кивнула на шкаф. – Вон наверху лежит… – Я замерла. – Наверху лежит…

Я пододвинула табуретку и теперь царапала ногтями по краю пакета, пытаясь придвинуть его к себе.

– Эй, ты куда полезла?

– Хочу достать этот мешок.

– Зачем? Чтоб показать мне будущие крылья? Не надо: блестящие и блестящие.

– Нет. – Я так резко обернулась, что чуть не упала. – Карина заходила ко мне… Она смотрела драконов, оставалась здесь.

Я стащила мешок вниз и принялась распаковывать, разматывать разноцветные обрезки тканей: блестящие, матовые, золотистые и с разводами. Каких только диковинных чудищ не заказывали мне!

В ворохе разноцветных лоскутов лежал бланк. Нет, это был не вексель. Не доверенность на управление счетом. Он вообще никакого отношения не имел к банкам. Это было свидетельство о браке. На немецком языке, выписанное в протестантской кирхе в Москве. И еще пожелтевшая «Выписка из метрической книги о родившихся в 1916 году». Там стояло имя родившегося: Михаил, имена родителей: Анастасия (православного вероисповедания) и Петер Шольц (протестантского вероисповедания). Потом неразборчиво шли фамилии восприемников и дата крещения. Подпись священника. И стояла печать: на темном фоне храм с тремя главками.

– Значит, они все-таки были мужем и женой…

– Кто?

– Анастасия и ее немец, – выдохнула я. – Слушай, за это надо выпить!

Тут уже и кагор пошел на ура. Оприходовав бутылку, мы отправились купаться. На лестницу. Да еще, почитай, ночью. Одна и трезвая я бы ни за что не решилась, но после всего принятого… а Вере, казалось, сам черт был не страшен. Надо сказать, что опьянение никак не отражалось ни на ее походке, ни на четкости движений. Заплывать мы далеко не стали и через несколько минут выбрались на берег. Я завернулась в полотенце, а Вера замерла, прислушиваясь к ночным звукам.