Чтение онлайн

– Молчание – главное достоинство женщины, – пошутила Лена. Она устроилась поудобнее в его руках и прикрыла глаза. Милит даже обнимал не так, как шут, и дело было не в его размерах. Он был осторожен и ласков, только все равно – не так. Или – не тот…

– Что-то вы все-таки узнали?

– Немного. Гарвин и Владыка определили след мага. Это… как бы сказать… В общем, сильный маг, применивший сильное заклинание, оставляет некий след. Типа ауры. В общем, теперь при личной встрече Гарвин и Владыка его узнают точно, а я – с большой степенью вероятности. Ты подкинула Владыке мысль, что он может быть не отсюда?

– Я. А что, это такая сложная мысль?

– Только тебе и пришло в голову. Она у тебя умная. – Милит изогнулся, чтобы поцеловать умную голову. – Ну давай искупаемся, а? Никто нас не увидит.

– Ага, никто-никто…

– Аиллена, ты такое слово слышала – магия? Я закрою нас. Никто не увидит даже озера, не то что нас с тобой.

– Я все равно не умею плавать.

– Я умею. Ты меня стесняешься? Потому что светло, да? Аиллена, ну ты же взрослая…

Через полчаса он ее все-таки уговорил, пробормотал какое-то заклинание – может, и наврал, потому что Лена никакой разницы не почувствовала, быстро разделся и сиганул в воду. Лена, пока он плыл, тоже скинула одежду и зашла в воду. Сразу как-то стало спокойнее, хотя почему – вода была прозрачная, как в бассейне.

Милит безрезультатно учил ее плавать, а потом просто катал на себе: он плыл, а она держалась за его плечо. Ну и целовал – не без того. И вообще… не без того…

Они лежали на траве, или купались, или целовались, или разговаривали… И Милит вдруг заговорил на своем языке со странно поющими интонациями. Сами слова были не так чтоб красивы – ну язык и язык, ничуть не похож на толкиеновский, никаких особенно длинных слов или сложнокрасивых имен, но эти интонации очаровывали… Когда он замолчал, Лена поинтересовалась:

– А так, чтоб понятно?

– А было непонятно? – улыбнулся эльф.

– Абсолютно. Хотя я догадалась… Но частности – это тоже интересно.

– А частности я не смогу. В вашем языке нет таких слов.

– Наш – проще?

– Нет. Другой. Другая… как сказать бы?

– Понятийная система, – съехидничала Лена, а Милит обрадовался:

– Да! Другая понятийная система. У вас одно слово – любовь. На все случаи жизни. У нас десятка полтора. Любовь-дружба, любовь-страсть, любовь к жене или к подруге… Любовь-близость… Лена, я не смогу.

– Леной меня не зови.

– Я не сказал – Лена. Я сказал – Лена, – серьезно возразил Милит. И звучало совершенно по-разному. – Я только еще один раз скажу, хорошо? Я люблю тебя, Лена...

Вернулись они довольно поздно, зашли в больницу. Большая часть «выписалась», под присмотром оставались только тяжелые, которым уже стало лучше. Эльфы не хоронили умерших – сжигали и развеивали над водой, и первых восемнадцать приняла река. Там, где они погибли. Там, где Милит нашел Лену среди деревьев.

Милит проводил ее до дому, поцеловал на пороге и тихо произнес:

– Лучший день моей жизни.

Маркус целый час ее пилил: волосы мокрые, надо было сначала просушить, а потом уже верхом садиться, пришлось не без ехидства объяснять ему, что ветер дул в спину. В спину Милита. А голова Лены даже из-за плеча не торчала, так что простуды можно не опасаться. Но Маркус все равно заставил ее выпить горячего вина для профилактики. Для чего он пил сам, было непонятно. Разве что за компанию.

За тридцать восемь лет… ну за двадцать лет взрослой жизни – никого. Здесь за два года – двое. Двое разных, двое замечательных мужчин говорят ей о любви. Почти одними и теми же словами. С одним и тем же выражением глаз. Вон опять в окно лезет, неугомонный. Перекусил наспех, о новостях узнал, на стройку сбегал, хотя что там можно в сумерках рассмотреть… Нет, Лена его не выгнала. Вообще, она почему-то ни разу ни ему, ни тем более шуту не говорила: «Нет, не хочу, не могу, голова болит, устала»… Головная боль и усталость как раз проходили. А Милита словно прорвало: он почти непрерывно говорил что-то на эльфийском, и наплевать ему было, что она не понимает.

Ох ты черт, а мне ведь уже сорок… Как там – бабий век? Всякой бы бабе такой век!

Лето катилось к концу. Неуловимо изменились краски леса, стало синее небо… По лугам бродили тучные стада, а на полях колосились хлеба. Тоже тучные. И картошка, на радость эльфам, вымахала ого-го. Поиски неведомого недоброжелателя ни к чему не привели, и что проку с того, что Гарвин и Лиасс «срисовали» его след, не такой уж он дурак, чтобы появляться открыто. Впрочем, кто знает этих, у кого великие маги были мальчиками на побегушках, может, Лиасс расставил по всей земле эльфов ловушки или датчики, которые подадут сигнал при появлении зловредного эльфа. Чем ему Владыка мешает? Тем, что Владыка? Сам хочет стать? Гарвин при таком вопросе просто поднял ее на смех и долго рассказывал, насколько сложно стать Владыкой, а главное требование, как поняла Лена, – это ставить интересы своего народа выше всего. Включая себя самого, своих близких или друзей. И при этом не ошибаться в выборе решения. На Владыку не учатся, Владыкой не избирают, стать Владыкой не стремятся. Им просто становятся. Постепенно. За столетия. Только человеку этого все равно не понять, даже ей.

Как ни странно, она подружилась с Гарвиным – колючим, резким, вовсе не выбиравшим выражения, зато и не трясущимся над ее «светлостью», подружилась, хотя Гарвин стал этаким волком-одиночкой, ни с кем не сближался, в общем, ни с кем почти и не общался – боялся заразить своим неверием. Ариана говорила, что Гарвин повышенной общительностью не отличался с того самого времени, когда она с трудом успела с армией эльфов к месту казни. Он успел увидеть смерть младшего брата, которого очень любил, уверовать в близкую смерть Владыки, не говоря уж о своей – ухо-то ему отрезали. Наверное, он просто понял тогда, что Владыка так же смертен, как и все. Конечно, это понимали и другие. Умозрительно. Лена тоже когда-то понимала, что нехорошо живых людей собакам скармливать, но вот когда увидела – поняла совсем на другом уровне. И Гарвин. Он и с ней не особо откровенничал, хотя ничего и не скрывал: уж очень много тем они тогда в процессе психоанализа по-русски задевали, стесняться было нечего, и если Лена спрашивала – отвечал.

И сами эльфы немножко сторонились Гарвина. Он мог врать что угодно, но для Лены было очевидно, что это его ранит, хотя он и понимает причины. Даже в семье его не воспринимали как раньше, а Лена с Маркусом не знали, каким он был, им было легче.

Постепенно они обзаводились имуществом. Точнее сказать, оно появлялось само по себе. Например, шиану Лена теперь пила из очень красивой кружки, которую специально для нее сделал Паир, и кружка была легкая в отличие от всех прочих. Всякие женские мелочи. Куча плащей: парадный, зимний, летний эльфийский и самый простой дорожный. Три платья, теплый костюм и летние юбка и блуза. Туфли, сделанные по ее мерке, и сидевшие на ноге, как мягкие хлопчатобумажные носки. Такие же сапожки. Немножко белья и пара ночных рубашек. Деревянный лис, серебряная рысь, серебряная же птица, золотой дракон из чешуйки и «успокоительный» каменный листочек. Милые сердцу вещицы, которые, однако, нетрудно унести в одной руке, а одежда – да какая ерунда, когда вполне хватит универсального платья и дорожного плаща… Только бы он вернулся, а идти или оставаться, уже неважно, и куда идти и где оставаться – тоже…