Чтение онлайн

…Утро выдалось тяжелым. Во-первых, столько есть на ночь определенно не стоит. Во-вторых, время, когда я оторвала голову от подушки, утром можно было назвать с очень большой натяжкой! Нет, определенно, мой организм успел привыкнуть к правильному распорядку дня (подъем - с рассветом, обед - либо вовремя, либо вообще никакого обеда, спать - как стемнеет!), и переучиваться обратно не желал…

Я оделась и сползла по лестнице вниз. На столе было пусто, видимо, завтрак или еще не подавали, или уже убрали, не дожидаясь меня. Впрочем, есть все равно не хотелось.

Зато за столом обнаружился Марстен, взъерошенный, с покрасневшими глазами - похоже, этой ночью он вовсе не спал!
– и с пером в руке. Он что-то строчил на уже сплошь исчерканном листе бумаги, снова зачеркивал, опять писал… Его кружевные манжеты были изгвазданы чернилами, так что казались уже не белоснежными, а синими, да и на физиономии виднелось несколько заметных чернильных пятен. Что там! Даже лохмы свои Марстен умудрился окунуть в чернильницу! Творческие муки были налицо…

– Привет!
– сказала я, усаживаясь рядом.
– Ты чем занят?

– Подскажи рифму на "глаза"!
– вместо ответа потребовал Марстен.

– Бирюза!
– выдала я, не задумываясь.

– Не-ет… - протянул Марстен, мусоля кончик пера.
– У бирюзы совсем другой оттенок. Не пойдет… Может, не глаза, а глазки? Глазки… глазки… ваши глазки…

– Алмазки, - подсказала я и вспомнила устное народное творчество: - Или салазки. Смотри как хорошо звучит: "ваши глазки, как салазки, только не катаются"!

– Дура!
– обиделся Марстен. Видимо, он и впрямь не на шутку увлекся сочинительством.

Можно было даже не гадать, кому будут посвящены его вирши… Я, если честно, ужаснулась: если Марстен взялся сочинять стихи, наверно, скоро небо на землю упадет, не иначе! Но, тем не менее, незадачливого поэта мне было жаль, и я примирительно спросила:

– Может, у нее глаза небесного цвета?

– Нет… - протянул Марстен, ощипывая перо.
– Скорее уж сапфировые… О! Точно! Сапфировые! Юлька, ты меня вдохновляешь, сиди рядом, не смей уходить!
– Марстен повертел перо в руках.
– Сапфировые… Сапфировые очи в оправе из черных ресниц… Меня вы… Меня вы… Как же тут сказать? Меня вы повергли ниц?
– Он снова заскрипел пером, а я представила описываемую картинку… Да, такое зрелище кого угодно повергнет ниц!

На достигнутом, однако, Марстен не остановился, продолжил переставлять строки так и этак, а я с интересом наблюдала за процессом рождения любовного стихотворения. Марстен выглядел настолько захваченным сочинительством, что мне стало за него страшно.

– Лучше так… - бормотал он.
– Глаза ваши, будто сапфиры в оправе из черных ресниц… Меня, молодого такого, внезапно повергли вы ниц!

– Написал бы лучше "меня, дурака молодого", - посоветовала я, и Марстен запустил в меня чернильницей. В меня он, по счастью, не попал, а вот Дарвальду, выбравшему как раз этот момент, чтобы войти в комнату, перепало немало чернильных брызг!

– Марстен, я понимаю, ты очень… хм… возбужден, - произнес Дарвальд, проводя ладонью по своей одежде, отчего синие пятна мгновенно исчезали.
– Но не мог бы ты воздержаться от таких бурных проявлений своих эмоций?

– Да я же не в тебя хотел… - сконфуженно пробормотал Марстен, и вдруг встрепенулся: - Валь, а Валь! Посмотри, а?

– Что?
– не понял Дарвальд.

– Ну… посмотри… - Марстен подсунул товарищу исчерканный лист.
– Ты это… в общем, разбираешься, я знаю… Ну, скажи, совсем плохо или ничего себе?

Дарвальд, надо отдать ему должное, прочитал предложенное с совершенно непроницаемым лицом.

– Великим поэтом тебе, конечно, не быть, - сказал он, возвращая листок Марстену, с нетерпением ожидавшему приговора.
– Впрочем, я в свое время сочинял вирши примерно в этом же стиле. Тебе еще повезло, у тебя есть чувство ритма…

– Да?
– обрадовался Марстен.
– Это хорошо. Это просто-таки расчудесно!

С этими словами он подхватился и немедленно испарился.

Я с неодобрением покосилась на Дарвальда. Тот, однако, был спокоен, как никогда!

– Ты еще не завтракала?
– спросил он.

– Нет, я не буду, - ответила я.

– Зря, - покачал головой Дарвальд.
– Рекомендую позавтракать как следует, сегодня мы приглашены в одному известному вельможе, он не признает таких вольностей, как мой приятель, так что ужин будет сервирован по всем правилам. А у тебя, кажется, проблемы с этим…

Я невольно вздрогнула. Опять сотня разных вилочек и ножичков! Да, Дарвальд прав, лучше наесться впрок!..

Последующие несколько дней слились для меня в один непрекращающийся банкет. Я поражалась, как все эти люди умудряются, пируя ночь напролет, сохранять приличную форму! Нас приглашали то к богатому купцу-меценату, то к известной актрисе (вот сюда Алеану не позвали, кстати сказать!), то к градоначальнику… Похоже, Дарвальда тут в самом деле хорошо знали!

Марстен по-прежнему увивался за Алеаной и, судя по тому, что я однажды застала его сосредоточенно списывающим какое-то стихотворение из толстой книжки в библиотеке Дарвальда, ухаживания Алеана принимала благосклонно. Марстен, видимо, на собственные силы больше не полагался (иссяк, проще говоря), а потому решил прибегнуть к помощи местных классиков…

Так оно и шло: Дарвальд вел ученые беседы со своими знакомыми, Марстен ухаживал за Алеаной и даже раз подрался на дуэли с другим ее поклонником. (Впрочем, это была не дуэль, а одно название! Марстен даже свою шпагу из ножен не доставал, а попросту отобрал у противника оружие и закинул на высоченное дерево. Алеана хохотала, как сумасшедшая, а осрамившийся дуэлянт полез на дерево за фамильной шпагой лично, чтобы не привлекать слуг, которые, как пить дать, разнесли бы эту историю по всему городу!) Я же мучительно скучала и только и ждала, когда же мы, наконец, снова отправимся в путь!

Меня уже стали узнавать, правда, совсем не так, как мне хотелось бы. В последнее время мне все чаще чудились чьи-то пристальные взгляды, перехватить которые мне никогда не удавалось: тут в совершенстве владели искусством наблюдать, не позволяя себя засечь. Не высший свет, а сборище шпионов, ей-богу!.. Так или иначе, но на меня постоянно кто-то пялился, и это нервировало! Надо думать, на меня исподтишка показывали пальцами, мол, вот эта диковатая девица, разряженная по последней моде, которая не танцует, не разговаривает ни с кем, кроме чудака Деспафина (о, старик был истинным спасением для меня, жаль, что он принимал далеко не все приглашения!) и своего опекуна, а за столом с исключительно мрачным видом уничтожает все, что попадает в ее тарелку. Быть всеобщим посмешищем мне совсем не нравилось, но сказать об этом Дарвальду я никак не решалась. Он был уверен, что я прекрасно провожу время, и расстраивать его мне не хотелось…