Чтение онлайн

— Время, время уходит! — Пушкин подбежал к двери и подёргал, проверяя, хорошо ли заперта. — Оставим её под арестом. Мы оставим вас под арестом, — он снова подошёл к Аглае. — Если будут звать, скажетесь больной. И учтите, хоть слово о нашем визите — и ничего тайного о вашей жизни в этом доме не останется.

— Будьте пр-рокляты, — сказала Аглая, пряча лицо.

Убедившись, что снаружи никого нет, вышли в коридор.

— Вы не могли бы воздержаться от обсуждения случившегося с Орловым и Охотниковым? — Раевский немного успокоился, но, единожды обнаружив, что не всегда бывает прав, всё ещё чувствовал себя неуютно.

— Да, ситуация позорная, — Якушкин поёжился. — Глупо и пошло выходит, о таком рассказывать нельзя. Но я не могу понять, как вы оказались в этом замешаны?

— Любопытство, Иван Дмитриевич. Мы с Пушкиным давно знаем друг друга и любим разгадывать всё, что кажется странным. Споря, чем же могут быть ваши письма, мы сошлись на том, что в них заключён политический смысл.

— Почему вы так думаете?

— C'est simple [10] , - сказал Пушкин. — О письмах знали кроме вас ещё и Орлов с адъютантом. Разве могут быть у вас другие общие секреты, кроме политических?

Якушкин обречённо склонил голову:

— Не скрою, так и есть.

— А мы…

— А я знаю вас как человека благородного, — перебил Раевского Француз. — А благородный человек легко может попасть в беду, если кто-то узнает о его взглядах.

Якушкин грустно улыбнулся.

— Как быть с Аглаей? Она может молчать, сколько ей вздумается.

— Зайдём к ней через час, — предложил Раевский.

Но через час произошло неожиданное.

Оба Александра молча курили в биллиардной, обмениваясь иногда взглядами: «что думаете?» — «о чем?» — «вообще» — «сумасшедший дом». В дверь застучали.

— После выйду, Никита! — крикнул Пушкин. — Или ты ужин принёс?

— Пушкин, откройте! — это был голос Якушкина.

Вошёл Якушкин, а за ним Орлов и Охотников.

— Александр Николаевич, вы тоже здесь. Прекрасно, — Орлов сложил руки за спиной. — Господа, боюсь, нам предстоит неприятный разговор.

Пушкин отложил трубку и вопросительно уставился на Орлова. Раевский, не вставая с кресла, повернулся к гостям и сдвинул очки на кончик носа.

— Наши подозрения могут быть напрасны, но сейчас важна истина. До истины придётся добираться любой ценою. Вы согласны?

Пушкин кивнул; Раевский сказал: «допустим».

— Когда в комнате Ивана Дмитриевича начался пожар, вы уже некоторое время находились внизу, и никто вас не видел. Когда вы позвали подмогу, Александр Николаевич дёргал дверь, убедив Охотникова, что она заперта.

— А выбить дверь оказалось совсем легко, — ввернул Охотников. — Легче, чем если бы она была закрыта на замок.

— Из этого я делаю простой вывод: вы устроили этот пожар. И вам зачем-то понадобились письма. Пушкин, я всегда верил вам, вы были мне другом, и я надеюсь, вы сможете объясниться и доказать свою невиновность. Но мы успели убедиться, что вы пробуете роль сыщика. Может быть, вы таковым и являетесь? То, как вы отвели подозрения от себя, выглядит очень… профессионально.

— Господин граф, это чушь, — спокойно сказал Раевский, закинув ногу на ногу и потянувшись к трубке.

К нему даже не обернулись, все смотрели на Пушкина.

Глаза Француза сузились, брови сдвинулись, ноздри страшно подрагивали, раздуваясь. Александр оскалился и стал похож на злобную обезьяну.

— Пушкин, скажите, что я не прав, и докажите это чем-нибудь, — развёл руками Орлов. — Я непременно принесу вам извинения.

— Ключ, — очень тихо сказал Пушкин, готовый, кажется, придушить разом троих обвинителей. — Как, по-вашему, я подменил ключ?

— С помощью Аглаи, — отозвался Якушкин. — И не вы, а Раевский. Вы ведь с ней любовники, — с отвращением сказал он, обращаясь к Александру Николаевичу. — Аглая не могла поджечь комнату, она только украла ключ и передала его вам.

— Как интересно повернулось, — меланхолично сказал Раевский.

— И для чего нам это, не хотите рассказать? — Пушкин сжимал и разжимал кулаки, глядя на Орлова снизу вверх.

— Для чего вам… — Орлов поправил ус. — Раевский может быть агентом тайной полиции. А вы, значит, ему помогаете.

Только раз Пушкин был зол более, чем сейчас — в Петербурге, незадолго до отъезда, когда Нессельроде предлагал ему признать своей эпиграмму Рылеева.

— Господа, — позвал Раевский. — Я всё-таки надеюсь на мирное разрешение ситуации. Перейдём ко мне, и пусть кто-то из вас запишет все доводы в пользу нашей виновности и против неё.

— Согласен, — первым сказал Охотников.

— Не нужно, я буду писать здесь, — Якушкин взял со стола чистый лист и положил его на подоконник.

— Тут даже стула нет, — Охотников оглядел комнату. — Александр Николаевич, не откажетесь уступить ваше кресло?..

— Нет-нет, я всегда пишу стоя, — Якушкин смотрел на лист, чуть отклоняясь назад, словно ему было легче видеть то, что находится дальше от глаз. Это подтвердилось сейчас же. — Я слабо вижу вблизи, да и просто приятнее стоять, привычка.

Ergo, за сгоревшим бюро он тоже работал стоя. Зачем я об этом думаю?

— Итак, — объявил Якушкин. — Пушкин, я одолжу у вас чернильный прибор?

— Делайте, что хотите.

— Итак. Доводы за вашу причастность: вы были возле моей комнаты и могли поджечь её. Вас никто не видел. Кроме того, ваше активное участие, ваши попытки обнаружить виновного наводят на мысли…

Стул!

— Иван Дмитриевич, — громко сказал Пушкин. — Вы ставили стул у секретера в своей комнате?

— Что? Нет, я же стою, когда работаю.

— А он там был.

— Пушкин, дорогой мой, — Орлов сочувственно улыбнулся. — Докажите сперва, что вы сами чисты, а после вернётесь к вашим логическим заключениям.

— Стул был придвинут, — Пушкин налетел на Охотникова и, схватив его за плечи, встряхнул. — Вспомните, Охотников!

— Какой ещё стул, — Охотников стряхнул Александра и отступил на шаг. — Я не помню, было много дыма.