Странный генерал
Шрифт:
Девет шел на выручку Кронье. Вскоре подоспела коммандо Христиана Бота, брата Луиса; соединившись, буры в стремительном натиске прорвали кольцо англичан. Приказав отряду занять оборону, чтобы удерживать отброшенного противника, Девет и Бота поскакали в лагерь Кронье, а с ними – и Брюгель с Клаусом и Дмитрием.
Угрюм и грозен был последний редут прославленного бурского генерала. На унылой холмистой равнине мычало и ржало громадное стадо скота, опоясанное рядами фургонов и палаток. Вокруг почти сплошной линией змеились траншеи. Вечерело. У небольших костров маячили фигуры женщин и детей. Мужчины были в окопах.
Кронье обнялся с подъехавшими генералами. Брюгель шагнул вперед:
– Извините, господа… – Он протянул Кронье пакет: – Из Претории, от господина Крейца.
Кронье, похоже, удивился, но взял пакет, молча вскрыл, прочел. Ничто не изменилось в его широкоскулом заросшем лице. Вскинув седеющие брови на Брюгеля, генерал сказал устало:
– Спасибо, старина… Крейц предупреждает меня о том, что уже произошло, – и, смяв письмо, бросил его в костер. – А теперь, друзья, – повернулся он к Девету и Бота, – попрощаемся. Вам надлежит уйти обратно.
Худощавое, с длинной и редкой бородой лицо Девета стало сердитым:
– Вы плохо думаете о своих подчиненных, Пит Кронье.
– Я думаю о вас превосходно, – все тем же усталым, казалось, равнодушным голосом ответил командующий. – И я не хочу, чтобы бойцы республики погибли зря. Они еще нужны родине. Здесь Робертс все равно нас сомнет, сомнет вместе с вами. А кто будет драться завтра, послезавтра, через месяц?
– Но, Пит, ведь еще можно вырваться! – почти крикнул Девет.
Из сумерек вымахнул какой-то всадник. Он подлетел почти вплотную.
– Генерал Девет, там плохо! – выкрикнул он. – Англичане жмут, подтянули артиллерию, мы еле держимся!
– Решайте, Пит, быстрее!
– Я решил. Властью, мне данной, приказываю вам немедленно отходить. Я не могу бросить это. – Широкой взлохмаченной бородой Кронье повел окрест – по кострам, палаткам, женщинам и детям. – Над столицей нашей нависла смерть. Вы обязаны защитить Блюмфонтейн. Простимся. С вами уйдет примерно тысяча моих буров, остальные останутся, у них здесь семьи. Спасибо, друзья, и прощайте.
Сердце у Дмитрия заныло и забилось сильно, глаза запощипывало; ему хотелось обнять старого генерала и, как сыну, стать рядом, чтобы отдать за него жизнь в бою.
– Я останусь здесь, – негромко, глухо обронил рядом Брюгель.
– Идем в траншею, – откликнулся Дмитрий…
Девет и Бота прорвались назад.
А наутро начался ад. Сто пятьдесят английских пушек молотили по лагерю Кронье. Бомбардировка продолжалась двое суток. Несколько орудий, имевшихся у Кронье, вышли из строя – ответить было совсем нечем.
Гигантским костром горели фургоны и палатки. Черное дымное зарево стояло над вельдом. Обезумевшие животные, сбившись в кучу, метались и падали мертвые, некоторые прорывались сквозь пламя и уносились в степь. Грохот разрывов, рев скота, крики раненых детей слились воедино.
В траншеях все больше становилось мертвых.
Но в атаку англичане не шли. Сорок пять тысяч солдат – они еще боялись четырех тысяч буров Кронье.
Артиллерийский ад продолжался. Клубился над лагерем запах горелого мяса и разлагающихся трупов.
На четвертый день Питер Кронье попросил перемирия, чтобы похоронить мертвых. Ответ лорда Робертса был:
– Никакого перемирия.
И опять продолжалась бешеная бомбардировка.
Теперь англичане сжимали кольцо. Миля, полмили… пятьсот шагов… четыреста… Ружья буров не остывали. Но на каждый ружейный ствол приходилось десять – двенадцать английских. Вышли все медикаменты и перевязочные материалы. Женщины и дети уже не метались по сгоревшему лагерю: они были в окопах – ружья мертвых продолжали стрелять.
Грузный, перепоясанный патронташем, с взлохмаченной подпаленной бородой, Питер Кронье ходил по траншее. Он молчал, только крякал да закусывал ус и, сняв шляпу, крестился над телами павших.
Генерал подошел к Брюгелю, присел рядышком.
– А ты, старина, все еще живой, – сказал он, но не удивленно, а так, будто знал, что иначе и быть не могло.
Старый Гуго сначала выстрелил в выцеленного солдата, потом, заряжая роер, откликнулся:
– Мы, Брюгели, живучие.
И только он выговорил это – взвизгнула английская граната, Клаус крикнул что-то и, прыгнув, бросился на Кронье.
– Очумел? – сердито сказал генерал. – Ну пусти же!
Брюгель повернулся к ним и замер. Он не шелохнулся, пока Кронье высвобождался из-под убитого Клауса. Потом, все такой же каменно-неподвижный, сказал тупо, сам себе:
– Кому же теперь передам я свой роер?
«Для чего – для позора только! – спас он мне жизнь?» – хотелось крикнуть Питеру Кронье, но он молчал. Осторожно опустив тело Клауса на дно траншеи, он положил свою винтовку на бруствер и начал стрелять…
Гуго Брюгеля убили часа через два. Он стоял в окопе, целясь, и вдруг уронил голову, потом ноги его подломились, и тело свалилось. Дмитрий бросился к нему и увидел, что лоб пробит. Не сознавая зачем, он взял тяжелое, с заржавленным поверху шестигранным стволом ружье старого бура, перекинул себе через плечо и устало присел, навалившись спиной на сухую глинистую стенку окопа.
По-над вельдом неслись рваные космы дыма, а наверху, высоко-высоко наверху, голубело чистое небо. Под этим же небом где-то в горах Наталя ждала Дмитрия его Белла, ждали друзья, а он был здесь один, совсем один среди тысячного множества людей. Сильное тело его болело от усталости, в глазах, под веками, казалось, застряли песчинки, глаза ломило и щипало.