Страшная Мария
Шрифт:
Унтер опомниться уже не успел. Потаповна трахнула его чугунком по башке. Удар оглушил унтера. Но тот не рухнул, а только пошатнулся и, наверное, через секунду — другую очухался бы.
Однако Мария схватила с лавки сечку, которой вчера крошила в корытце коренья для запарки, яростным ударом разнесла череп карателя.
Куприянов принялся открещиваться, как от чертовщины. Лишь когда Мария метнулась к нему с сечкой, он, узнав «колдунью», бросился из избы вон, забыл о винтовке и лошади своей, привязанной к пряслу, по-заячьи стреканул в лес.
Поленья залили настоем из кадки. Запах гари в избе смешался с пряным ароматом трав и хвои. Распахнув двери и окна, женщины суматошно сновали по избе, не зная, что делать.
Оставаться здесь было опасно. Белобрысый Куприянов мог вскорости привести беляков. Неизвестно, где находился карательный отряд, скорей всего где-то недалеко, раз унтер рискнул заявиться на заимку с одним сопровождающим.
Одевшись, Мария с Потаповной поспешно выволокли труп карателя из зимовья, спихнули в болото.
— Чтоб не смердило в избе, ежели доведется вернуться, — сказала Потаповна, крестясь. — Прости, господи, меня, грешную.
Потом собрали самое необходимое из пожитков и еды, приторочили мешки к седлам, взяли винтовки карателей и тронулись глухой тропой в лес.
Когда женщины появились в партизанском лагере, мужики встретили их с ликованием, с шутками:
— Вот это партизанские жинки! Если все наши бабы явятся с такой добычей, у беляков ни винтовок, ни коней не останется.
Потаповну определили ухаживать за ранеными, а Марию в боевую разведку. Сама напросилась. Предлагали ей тоже остаться при раненых. Да разве могла Мария после всего, что с ней произошло, не взяться за оружие, не искать встречи с мучителями.
24
К середине лета крестьянские восстания с новой силой заполыхали по всему Алтаю. В Присалаирье тоже восставало одно село за другим. Мелкие партизанские отряды объединялись. Партизаны все смелее нападали на колчаковцев. Но и силы карателей возросли. «Верховный правитель» решил во что бы то ни стало подавить народное движение в своем тылу. Для расправы над непокорными он бросил новые части.
Только никакие расправы не помогали. Захватят каратели одно село — рядом поднимается другое. А разделить свои силы, чтобы удержать под контролем все села и деревни, белые никак не могли: мелкие отряды партизанам легче было бы разбивать.
К тому времени, когда Мария пришла в отряд Ивана, партизаны уже выбрали своим командиром коммунара. Это было естественно: большевика-матроса сменил большевик-рабочий. И оба они держались одной линии: решительно крепили дисциплину, добивались, чтобы партизаны были сознательными бойцами подлинно революционного отряда. И если отряд коммунара занимал село, там устанавливался порядок, местные жители не боялись грабежей и насилий. За мародерство и насилия в отряде Путилина судили беспощадно.
Кроме того, Путилин, получивший закалку в питерских марксистских кружках, хорошо сознавал великую силу не только дисциплины, но и партийного слова. На митингах и сходках он подробно объяснял крестьянам, что такое Советская власть, чьи она интересы отстаивает. Он говорил, что их отряд — это частица Красной Армии, громящей колчаковцев. Рядовые партизаны тоже несли слово правды в те дома, где останавливались на постой. В результате отряд не только не распался после гибели Ивана, но вырос, окреп, накопил боевого опыта.
— Зря, выходит, я тогда тревожился в пещере, как бы не переманил к себе мужиков Коська Кривопятый, — удовлетворенно сказал Путилин Марии, приветствуя ее появление в отряде. — Иван твой крепко спаял боевых друзей. Давай и ты помогай нам.
— Да уж как могу, — ответила Мария, и в ее голосе, в этих словах послышалась Путилину не просто решительность, а что-то заносчивое, необузданное, и он подумал: «Не наломала бы дров…»
Наломала. В первом же бою.
Отряд выбил беляков из Сарбинки. Горький то был для Марии день. Родное село освободили слишком поздно для нее. Не вышла встретить партизанку ни одна близкая живая душа. И от родного гнезда не осталось даже пепелища. Да еще в тот же день…
Когда бой кончился и последние каратели, засевшие на подворье лавочника, подняли руки, Мария вдруг увидела, что один рослый солдат саженьими прыжками удирает по переулку к реке. По тому самому переулку, по которому последний раз приходил домой Иван, позвякивая боталом. В сердце Марии кольнуло: удирал верзила, палач, выворачивавший Ивану руки!
Мария вскинула винтовку, нажала крючок. Выстрела не последовало. Отдернула затвор — магазин пуст, все патроны израсходованы во время боя. Тогда она что есть силы огрела коня плетью, выхватила шашку и поскакала вдогонку за верзилой.
Шашкой Мария владеть по-настоящему не обучилась, носила ее только потому, что все разведчики ездили при шашках.
Нагнав палача, Мария рубанула его по голове. Но удар был неумелым, верзила пошатнулся и высоко вскинул руки. Не то от панического ужаса перед Марией, не то от удара у палача отшибло разум. Иначе при своем росте и силе он мог бы выдернуть Марию из седла, вскочить на ее коня и умчаться. А он, выпучив безумные глаза, задрал руки так, что они поднимались выше Марии, хотя она сидела в седле. И Мария, вертясь вокруг верзилы на коне, принялась рубить его по этим рукам, по спине. Палач обливался кровью, вопил, однако ранения были не смертельными и даже с ног его никак не удавалось повалить.
В эту минуту подскакал Путилин. Оп прикончил карателя из нагана. Едва Мария опомнилась. Пришла немного в себя, сказал сердито:
— Ты что, ослепла? Он же давно поднял руки!
— Да разве можно щадить таких зверей? Ведь этот палач Ивана пытал!
— Щадить нельзя, — нахмурился Путилин: — Но и последнего гада незачем рубить, как капусту сечкой. Зло карать надо, только нельзя самим превращаться в злодеев.
— Но ты же сам его застрелил!
— Если бы ты палача сразу прикончила, я бы молодцом тебя назвал. И сдался бы он — все равно расстреляли. Кровожадничать большевикам не положено — вот в чем суть.