Чтение онлайн

– Ты правда рада, что я вышла замуж за Эдвина, а не за мистера Холлоустэпа? – недоверчиво спросила Милли.

– Спрашиваешь! Холлоустэп негодяй, и от него пахнет требухой, а Эдвин такой славный.

– Неужели?

Милли пододвинула ей шаткий виндзорский стул, в спинке которого не хватало половины деревянных спиц.

– Присядь, Агнесс, и поведай мне, что же это в моем благоверном такого славного. Я пока что никаких достоинств за ним не замечала.

– Но как же тогда…

Милли с такой силой забарабанила по столу, что при каждом ударе торт подрыгивал, рассыпая по сторонам сахарную пудру.

– Он сказал, что после первого раза ничего не бывает! Тоже мне, доктор! Да Берк и Хэйр лучше разбирались в медицине, чем ты! Слышишь, Эдвин, слышишь, что я говорю?

Мистер Лэдлоу виновато зашаркал на втором этаже, но спускаться не стал.

– Утром мы написали его родственнику, но, раз обманувшись в Эдвине, поможет ли он ему снова? Едва ли! Эдвина никогда не примут обратно в университет! Нам уготованы голод и скитания, это мне уже вполне очевидно. Так что если ты отыскала у моего супруга хоть какие-то достоинства, умоляю, поставь меня в известность. Сразу потеплеет на душе.

– Не сердись, Милли. Мне хотелось чуточку тебя порадовать…

– Поздравляю, Агнесс, у тебя получилось, – горько усмехнулась миссис Лэдлоу. – Уж не забывай меня, сделай милость! Когда я буду в работном доме, а ты навестишь меня, вся в шелках, и угостишь засахаренными фиалками вместо хлеба, мне сразу станет приятнее щипать пеньку. Жду не дождусь.

Агнесс привстала, избегая смотреть ей в лицо.

– Я пойду.

– Иди, – равнодушно разрешила Милли, снова впадая в апатию. – И кланяйся от нас мистеру Линдену. Как милосердно он поступил, послав тебя и явив нам свое всепрощение.

– Нет, я пришла ему назло! – возразила Агнесс уже в дверях.

– В таком случае я польщена, что стала поводом для ваших семейных разногласий и сумела тем самым развлечь вас обоих, – выпалила Милли одним духом. – Убирайся прочь! Видеть тебя не могу!

– Холлоустэп, Холлоустэп. Где он живет, хотя бы приблизительно? – поинтересовался Ронан, когда Нест закончила рассказ о том, как мистер Холлоустэп со товарищи все же ворвался в домишко старой Пэдлок. Вместе с жильцами она забаррикадировалась на втором этаже, и тогда захватчики подожгли принесенную солому, чтобы едкий дым проник наверх через дырявые половицы. Спасло молодую семью лишь то, что констебль, подкованный в законах, вовремя сообразил, что за такие шалости можно схлопотать каторжные работы. Гости ушли, но пообещали перенести веселье на следующую ночь.

– Зачем тебе? – насторожилась Нест.

Гребень замешкался в густых волосах Мэри, и она недовольно заурчала, понукая Нест продолжить.

– Поговорить с ним хочу.

– По-джентльменски?

– Еще чего! И даже не как мужчина с мужчиной. Потому что он не мужчина, а подлец, а я вообще не пойми что такое. Но так даже лучше. Пообщаемся, как две твари.

– Ронан, я уже не рада, что тебе рассказала.

– А что ты сама предлагаешь? Ждать, когда Холлоустэп выкурит их из города и погонит до ближайшего работного дома?

– Можно хотя бы дождаться дядюшку…

– С чего ты взяла, что он объявится? Может, пришлет викария на замену, а сам улизнет в Лондон. Бывает же так, что у ректора аж целых два прихода, и ни в одном его в лицо не знают.

Вскочив с овчины, Агнесс подбежала к котелку, зачерпнула кипятка и выплеснула в таз со студеной водой. Сколько Ронан ни говорил ей, что матушка преспокойно плещется в речке, Агнесс всегда грела для нее воду. Это его раздражало. Нест вела с себя с Мэри, как с инвалидкой, развалившейся в шезлонге где-нибудь в Бате, ворковала над ней и безуспешно пыталась накормить бульоном. Бесполезно объяснять, насколько глубоко в нее проникло безумие, вытесняя последние остатки цивилизованности. На прошлой неделе она впервые отказалась надевать платье. Вдвоем с Агнесс им удалось всунуть ее руки в рукава, но она так вертелась и кричала, что невозможно было застегнуть крючки на спине. Тогда Нест второпях сшила ей просторный балахон из контрабандного льна. Чересчур бодрым голоском нахваливала голландский лен, который не в пример прочнее английского, пока Ронан не попросил ее замолчать. От утешений становилось совсем уж тошно.

Вот и сейчас он поморщился, когда Нест потянулась к Мэри с губкой, но отдернулась, когда та ощерила зубы. Ронан решил, что как только она назовет Мэри «мы», он выйдет погулять.

– А ты что предлагаешь? – бросила Нест через плечо.

– Надо дать ему понять, что на его зло найдется другое, и пострашнее. Такое зло, от которого он будет улепетывать, поджав хвост.

– Нельзя так думать, Ронан. Писание учит нас, что лишь милосердие усмиряет зло.

– Даже если милосердие сцепится со злом и выйдет из схватки победителем, оно так перемажется кровь и грязью, что само себе не узнает. Таким страшным будет казаться, что от него будут шарахаться люди. И тогда оно тоже озлобится. Поэтому Холлоустэпа остановлю я.

– Ронан, ты не зло.

– Я отродье дьявола.

– Из-за этого?

Она подошла и так нежно прикоснулась к его перчатке, что он даже не вздрогнул.

– Не только из-за этого, – пробурчал он. – Есть и другие причины. Например, я могу дышать под водой. Люди так не могут.

– Что с того? А я видела на ярмарке, как человек глотал змею! Представляешь? Змею тоже не всякий проглотит. Наверное, у тебя какие-то особые способности. Дьявол тут ни при чем.

Дальше питать ее иллюзии он уже не мог.

– Нест, однажды я чуть не сжег церковь, – сказал он и с мрачным удовольствием пронаблюдал, как она меняется в лице.

Пожалуй, это был его самый скверный поступок. Пожалуй, именно этого и следовало ожидать от дьявольского отродья. Но тетка и отец тогда испугались. По-настоящему испугались. Тетка больше не принимала Ронана у себя в гостях (на радость племяннику), а отец, конечно, избил его до полусмерти, но… Что-то изменилось в их отношениях. С той ночи отец смотрел на Ронана не только с пренебрежением и неизменной подозрительностью (что ты еще натворил, гадкий мальчишка?), а с некоторой долей страха (кто ты, что ты?). И теперь Ронан, пожалуй, мог бы ему ответить… Если бы только мог сформулировать ответ.

А церковь поджечь следовало. Жалко только, что она не сгорела дотла, до головешек. Гнусное место, где Ронан задыхался от тоски и ужаса, а матушку так мучили… Кроткую, безответную матушку.

В этой церкви, как и в других церквушках по всему Айрширу, имелся особый стул. Позорный. В стену у входа была вбита еще и цепь с железным ошейником, к которому в былые времена за час до утренней службы приковывали нарушителя спокойствия, но за несколько веков бездействия ошейник успел проржаветь. Зато стулом время от времени пользовались. На него сажали или даже ставили тех, кто согрешил и заслужил всеобщее осуждение. Стул располагался у кафедры, так что грешник находился лицом ко всей пастве, и вся эта толпа надменных петухов и туповатых клуш, сгрудившихся на скамьях, как на насестах, могла с осуждением на него смотреть, а пастору было особенно удобно обличать грешника.