Страсти по четырем девочкам
Шрифт:
И тут на сцене моего Театра стало медленно подниматься плотное пепельное облако с огненной начинкой. Оно росло, расширялось, выворачивалось наизнанку, в нем происходила какая-то адова работа. Вспышка ослепляла людей, а тех, кто был поближе, сжигала. По земле кругами расходились невидимые волны. Они накатывались на все краски жизни розовые, желтые, вишневые, - а за ними оставался один только цвет черный. Тень на камне была вечным негативом. Такой это был фотограф!
Тень лежала беззвучно. Солнце зашло за облако, тень не дрогнула.
– А ведь тот человек, погибая, заслонил собой тень, - вслух подумал Пьеро, - сам погиб, а тень осталась.
И тут я заметил цветок сакуры, занесенный ветром на каменную ступень. Я нагнулся и поднял его. Но легкого прикосновения было достаточно, чтобы лепестки облетели. И у меня на ладони оказалась маленькая звездочка, темно-красная, как капля крови.
Чья это кровинка? И словно отвечая на мой вопрос, зазвучал голос девочки. Она кому-то жаловалась:
У меня болит головка.
Может, жесткая циновка?
Намагничена кровать?
Головы не оторвать.
Я испытываю муку,
Поднимая просто руку.
Я зову - но я забыта.
Я живу - но я убита.
Я жива и не жива,
Сквозь меня растет трава...
Кто это? Мои спутники переглянулись. И в это время послышались удары колокола. Он звучал неторопливо и печально, словно жаловался на свою судьбу:
Я очень старый колокол.
Меня тащили волоком.
И падал я, как гром.
Бом! Бом! Бом!
Я - часть тревожной повести,
Я - голос вашей совести.
Стал городу гербом.
Бом! Бом! Бом!
Мы слушали звон колокола Хиросимы, и нам казалось, что это вечная тень обрела голос и зовет своего хозяина. Бом! Бом! Бом! Я посмотрел на кровинку, горящую у меня на ладони, и подумал: может, это японская девочка Сасаки Садако подает сигнал тревоги?
А может быть, колокол предупреждает людей об опасности. Так в далекие времена звонили больные проказой, чтобы никто не приближался к ним, к заразным. Бом! Бом! Бом!
Теперь людей предупреждала Хиросима.
Хиросима, Хиросима
Поезда проходят мимо.
Корабли плывут с опаской
Город залит черной краской.
Из семейного альбома
Смотрит атомная бомба
Человеческим лицом
Со страдальческим венцом.
Крошка-атом стал солдатом,
Каждый с крошкой-автоматом.
Каждый крошечный убийца
Вашим детям смотрит в лица.
Хиросима, Хиросима
Эта боль невыносима.
Но сегодняшнему детству
Все досталось по наследству.
А я вел своих юных спутников по этому страшному месту, где война кончилась и продолжалась, просто смерть надела шапку-невидимку. Вел их, как когда-то Вергилий вел Данте по всем девяти кругам ада. Но мои дорогие Пьеро и Арлекин еще до конца не понимали всей сути происходящего, хотя тень без человека обескуражила их.
– Вам не страшно?
– спросил я своих спутников.
– Когда на лице маска, не так страшно. Все-таки Театр, - буркнул Пьеро.
Удары колокола медленно плыли над городом, как черные птицы, на тяжелых крыльях. Колокол предупреждал людей.
И вдруг я оглянулся и вздрогнул: вместо масок на лицах моих спутников появились противогазы - уродливые резиновые маски войны, с глазницами, круглыми, как маленькие иллюминаторы. Только на безжизненной резине были грубо начертаны рот с опущенными уголками и улыбка, похожая на гримасу.
От моих спутников повеяло каким-то отчуждением.
И вот тогда в нашей мистерии появилась Сасаки Садако.
Мой Театр! Кто я в нем? Автор? Режиссер? Художник? Артист? Или все в одном лице? Автор напишет пьесу - и свободен! Режиссер поставит спектакль и уйдет за кулисы. Художник размалюет свои огромные холсты и примется за новые. Актер наденет маску и на несколько часов станет действующим лицом. Только на несколько часов!
А я? Я вечно пишу свою пьесу, вечно рисую к ней декорации, ставлю спектакль и никогда не ухожу со сцены своего театра. И не уйду до тех пор, пока со скрежетом и скрипом не опустится железный занавес... Раз и навсегда.
Но железный занавес не опущен - жизнь продолжается, в Театре идет спектакль. На сцене - Сасаки Садако, девочка, которую догнала война и приговорила к смерти. Ведь война всегда приговаривает к смерти. Война сама есть смерть. Сасаки вступает на сцену медленно и бесшумно. Она в белом платье. В белых носочках. В руке веточка цветущей сакуры. Колокол звучит в такт ее шагам все тише - Бом! Бом! Бом! И замирает. И Тень вечная Тень - исчезает, так и не дождавшись своего хозяина.
– Кто вы?
– спрашивает Сасаки.
– Вы похожи на войну.
– Мы?!
– в один голос восклицают Пьеро и Арлекин и тут только обнаруживают, что на их лицах вместо театральных масок - противогазные, резиновые маски.
– Не обращай внимания!
– говорит Арлекин.
– Войны давно нет. Все в порядке.
– Война есть, - отвечает девочка, - во мне всегда есть война. Она в моей крови. Радиация.
– Хочешь, мы дадим тебе нашу кровь, - предлагает Пьеро.
– Сколько хочешь! Нам не жалко!
– Не поможет мне ваша кровь. Вам лучше держаться подальше.
– Мы не боимся!
– за двоих отвечает Арлекин.
Ах, мои милые спутники, они ничего не боятся - не научились бояться. У них нет опыта страха. Они могут бояться всяких пустяков, а серьезного не боятся. Я когда-то сам был на войне бесстрашным, но только первые дни, до первой крови.
Сасаки устало опускается на циновку и забывается. Вернее, она из одного мира переходит в другой. В этом ее другом мире все неодушевленное оживает и обретает дар речи. Маленькое изображение Будды смотрит на девочку узкими глазами и говорит: