Чтение онлайн

Это было сплетение наивных линий рисунка и языческого буйства красок. Алое солнце осеняло фигуры людей и маленькие, будто игрушечные домики. Алые лучи, расходясь от солнца, оплетали по краям витраж. Лиловое платье Хели, красно-коричневые одежды коленопреклоненного бургомистра, синее сукно у них под ногами - все это было таким сочным, таким свежим, будто и не прошло пяти веков с тех пор, как витражных дел мастер подбирал разноцветные стекла...

А Хель была совсем не такой, какой я помнила ее по снам. Может быть, потому, что я всегда видела ее глазами любящих ее людей. А может быть, витражный мастер никогда не видел ее и просто следовал канонам своего ремесла.

Почему я ни разу не видела этот витраж в моих снах? Или те, чья память жила во мне, не бывали в храме Светлой Матери? Или я просто не успела его увидеть?

...Ветер времени развевал лиловые одежды Хели. И я - в который раз - с болью подумала о том, что Хель умерла бездетной. Угас род Торкилсенов на земле.

Вышло так, что Хель выезжала из Ландейла дважды. Причем все почтенные и малопочтенные жители города вкупе с бургомистром и магистратом могли поклясться, что выезд ее был обставлен весьма торжественно. Свита сопровождала бывшую хозяйку Ландейла, одетую в дорожное платье и закутанную в накидку. Из-под накидки выбивались светлые пряди. Хозяйка ехала верхом, рядом с ней, отставая по этикету на голову коня, ехал Окассен, мужчина видный и приметный, хорошо известный городу. Женщины провожали его грустными взглядами. Казалось, весь город вышел прощаться с Хелью. Иные даже плакали, так это было печально: юная наследница древнего рода. добровольно отказавшись от последнего своего владения, уезжала невесть куда. Удивлялись только, почему Хель ни разу не улыбнулась людям на прощанье, даже бургомистру не сказала ни слова. А впрочем, это было ее право. Возможно, у нее было слишком тяжело на сердце. Так или иначе, бургомистр произнес прочувствованную речь, суля Хели вечную любовь и подмогу Ландейла, городские ворота распахнулись, и небольшой отряд исчез за поворотом дороги. Хель уехала.

И только три человека в городе знали, что она осталась, Одним из них был зеркальщик мастер Райс, доверенный человек Хели. Двое других были рыжебородый Лонк и подмастерье цеха оружейников Вербен - худой быстроглазый северянин из Элемира. Они сопровождали Хель, которая двумя часами позже в мужском костюме, никем не узнанная, выехала из тех же ворот.

Обманув таким способом возможных лазутчиков Консула, перед закатом солнца два эти отряда наконец встретились в лесу на едва протоптанной тропке на границе владений Ландейла с Хоролом. Тропка вывела их к заброшенной хижине углежогов. И только тогда Мэй со вздохом облегчения сорвал надоевшую накидку и бросился в хижину переодеваться. Вернулся он в каких-то лохмотьях, но сияющий: он был рад от души, что наконец хоть чем-то пригодился Хели и остальным. До сих пор он чувствовал себя среди них чужим, неловким, неумелым, недогадливым. А Окассена он откровенно побаивался с тех пор, как тот, рывком сбросив его с кровати, выхватил свой страшный меч и зарубил бы, наверно, на месте, если бы не вступилась Хель. Окассен, неистовый и мрачный воин, видел в Мэе изнеженного музыканта, способного разве что быть игрушкой для девочки Хели. Ну, пусть Хель им играет, на большее он не сгодится. Мэй чувствовал это, робел и злился, но сделать ничего не мог. И потому сейчас, когда Окассен мимоходом бросил: "Славно, Мэй" (не пренебрежительно "музыкант", а по имени!), Мэю стало совсем хорошо.

В хижине могли уместиться человек семь, от силы восемь, а их было тридцать четыре. Окассен приказал, чтобы хижину приготовили только для Хели, но она, услышав об этом, вспылила: "Мы одну судьбу выбрали, незачем обо мне так хлопотать! Еще и не то ждет". В конце концов, в хижине легли четыре воина из свиты и горожанин Вербен, а Хель с Маем и Клэром устроили постель из травы под кустами остожника. Окассен сердился, но махнул рукой. Не так легко он смирился с другим желанием Хели. Еще в Ландейле было решено, что Хель останется о двумя-тремя людьми в надежном месте и будет ждать вестей. Так говорили Окассен и Фирлет, его помощник, а Хель слушала, ничего не говоря, и, казалось, соглашалась. Сейчас, однако, она сказала Окассену, что нигде сидеть не собирается, а пойдет в Хатан. С Мэем. С этим неженкой! Он даже оборонить ее не сумеет. Зато они похожи, объяснила Хель, и она выдаст себя за сестру Мэя. И никто им больше не нужен, будет подозрительно. Окассен вначале уговаривал, потом, потеряв терпение и почтение прислужника к хозяйке, прикрикнул, но и это не помогло.

Мэй, узнав о решении Хели, даже испугался немного: сможет ли? И сможет ли она? Он-то знал, что такое бродить по дорогам. Окассен мрачно смотрел на Мэя, а когда все улеглись, отозвал его в сторону и резко спросил:

– Она-то еще девчонка, а ты понимаешь, что к чему?

– Понимаю, - сказал Мэй. Ему очень хотелось опустить голову под упорным взглядом жестких светлых глаз Окассена, но он выдержал.

– Ну, если что...
– хмыкнул Окассен и отошел, Мэй вернулся на место. Когда он укладывался, Хель подняла голову:

– Ругал?

– Нет...
– Мэй растерянно покосился на Клэра.

– Спит он, - с досадой шепнула Хель.
– Слушай... что я придумала! Ты ведь скрипку взял?

– Взял.

– Мы будем бродячими музыкантами! Только никому не говори, ладно?

Она уронила голову, закрыла глаза, Мэй, лежа рядом, прислушивался к ее ровному дыханию.

– Никому, ладно?
– вдруг сонно повторила Хель.

– Ладно, - шепнул Мэй, но она уже не слышала его. Заснула. Мэй надеялся, что Хель, проснувшись, забудет о полусонных своих словах. Но она не забыла. Не успели они отойти от хижины на две версты, как она остановилась и приказала:

– Сыграй что-нибудь веселое. Чтобы плясать можно было.

– Услышат, - неуверенно сказал Мэй.

– Не услышат.

Мэй вздохнул, достал скрипку и заиграл "Весенний сад". Хель стояла некоторое время, прислушиваясь к мотиву, потом начала пляс. Это было и похоже, и не похоже на обычные плясы: страстные, нетерпеливые движения рук, ног, всего тела; Хель изгибалась, и тяжелые волосы то светлой волной падали на лицо, то скользили назад, оттягивая голову; старенькая юбка взметывалась и летела разноцветном ворохом вокруг маленьких крепких ног... Песня кончалась, и Мэй заиграл другую - только бы не оборвать этого сумасшедшего, стремительного, необычайного пляса, Хель как будто не заметила смены мотива, только заплясала еще быстрее, так, что светлые волосы нимбом встали вокруг головы. И вдруг остановилась на лету, рухнула на колени, как подломленная.

Выронив скрипку, Мэй бросился к Хели, обнял ее за плечи, бессвязно шепча:

– Трава же... мокрая трава... роса еще...

Он чувствовал, как тяжело, с надрывом она дышит, и у него дыхание прервалось, будто он плясал вместе с ней. Хель, опершись на него, медленно встала, заглянула в его глаза:

– Тебе понравилось?

Мэй не мог вымолвить ни слова.

– Нет?
– лицо Хели потемнело.

– Что ты...
– прошептал Мэй, опомнившись.
– Что ты...

– Меня никто не учил... так, - тихо и грустно сказала Хель.
– Я сама... Я так давно не танцевала, Мэй!

Она прерывисто вздохнула.

– Нельзя так много сил тратить, - с трудом выговорил Мэй.
– Ослабнешь...

– Я привыкну, - Хель потерлась щекой о его плечо.
– И мы будем ходить вдвоем... братик и сестричка... правда, я хорошо придумала, Мэй?

– Да, Хель, да!

Знал бы Окассен, что еще задумала Хель, отправляясь в дорогу - нипочем бы не отпустил ее с Мэем. Но Окассен, взглянув тогда вечером испытующе в глаза Мэя, понял: этот не предаст и защитит, насколько сможет. Тем не менее, продолжая тревожиться, он послал за ними воина из свиты и решил сам дождаться их в Хатане.

А они не торопились. Хель будто забыла, с какой целью они вышли в путь. Останавливалась в каждом селении. Мэй собирал веселой музыкой хмурых, вечно усталых и будто сгорбленных подвладных, они толпились, заглядывая друг другу через плечо, подымались на цыпочки, чтобы лучше видеть, а Хель плясала. Так же неистово и страстно, как тогда на поляне. Иногда и слуги из замка приходили посмотреть, но в замок не звали, может, думали, что дерзкий танец не понравится господину. Мэй и Хель ночевали в душных, с низкими потолками хижинах, где пахло кислой шерстью и перепрелой соломой, ели то, что подадут ячменные лепешки, печеные овощи, запивая их кислым травяным отваром. Мэй был привычен к такой еде, но за Хель он боялся: она худела, казалось, на глазах, щеки западали, и лицо от этого делалось исступленнее и строже, и все горячее становился ее танец, а потом она долго лежала без сил, покорно прижимаясь лицом к его груди, и руки у нее дрожали. Мэй чуть не плакал от жалости. Он пытался отдавать Хели свою еду, но она отказывалась и соглашалась лишь тогда, когда он тоже начинал есть.