Чтение онлайн

– Нет, не брехня. Мужики это под присягой показали, – продолжал пристав.

– Мало ли чего можно с перепугу показать! Брехня! – настаивал Силантий.

– А я тебе еще раз говорю: все это новоселы под присягой показали, – сердито проговорил пристав, отчеканивая каждое слово.

– Пусть они при нас это скажут, – тихо сказал Матвей больше Силантию, чем приставу.

– Во-во! Пусть придут и в глаза мне скажут, – подхватил Силантий.

– Ну-ну, позвольте уж мне самому знать, что нужно делать! – бросив на Матвея злой взгляд, крикнул становой.

«Ого, из этой табакерки не нюхаешь?» – мысленно усмехнулся Матвей.

– Новоселы за каждое свое слово отвечают по закону. Вот протокол допроса, а вот их подписи. Посмотри! – Пристав подал Силантию бумагу, но тот был неграмотный и передал ее Матвею. Матвей взглянул на протокол и чуть не расхохотался. Подписи под протоколом были, по-видимому, написаны рукой самого же пристава. Хотя буквы подписей имели разный наклон, но трудно было не заметить их общее сходство.

– Тут вот, господин становой, Деревянников у вас расписался. Он же неграмотный, – пряча улыбку, спокойно заметил Матвей.

Уши пристава порозовели, он забеспокоился и пробормотал:

– Как? Деревянников? Ах да, Деревянников… – И, почувствовав, что мужики заметили его замешательство, выскочил из-за стола и, выхватив бумагу из рук Матвея, закричал: – Ты что, в подлоге меня уличать? Ты, лапоть! Ты, видно, и есть главный зачинщик.

Неизвестно, какое направление принял бы допрос, если бы не случилось то, чего втайне поджидали мужики.

За стеной послышался стук телег, говор, топот ног многих людей. Потом вбежал взволнованный жировский урядник и что-то торопливо стал шептать становому на ухо. Пристав изменился в лице и, махнув энергично рукой, сказал:

– Не впускать!

Но было уже поздно. На крыльце затопали, дверь распахнулась, и в комнату одна за другой вбежали бабы… Увидев своих мужей, они бросились к ним, обняли и заголосили.

Волостное правление стало наполняться ребятишками и стариками. Народ все прибывал и прибывал. Говорили и плакали все сразу, и было во всем этом что-то страшное, необузданное, такое, что невозможно сдержать никакими силами.

Когда бабы и ребятишки немного стихли, вперед выдвинулся сухощавый, с лицом Николая-угодника, Григорий Сапун.

– Тихо! Говорить буду, – негромко сказал он.

Григорий Сапун торжественно перекрестился и, обращаясь к приставу и уряднику, сказал:

– Кто из вас главный, царские слуги?

Становой пристав повернулся к нему.

– Я, отец.

Григорий Сапун гордо поднял голову, вытянул сухощавую руку и строго, чуть с дрожью в голосе, проговорил:

– Великий грех совершаете! Неповинны мужики! Волю им дайте, а не дадите – весь народ на страдания с ними пойдет!

Стало вдруг до того тихо, что люди слышали биение своих сердец. Пристав покосился на женщин, на суровые лица стариков и прикусил губу.

– Ваши мужики… свободны, – неожиданно сказал он, заикаясь.

Старики, бабы, ребятишки с восторженным говором двинулись на улицу.

Архип бросился на поиски новоселов. Они были заперты в конюшне во дворе волостного правления. Архип взломал замок и открыл калитку.

Матвей с Анной, дедом Фишкой, сыновьями стоял в окружении мужиков. Силантий Бакулин при всем народе хвалил его за ум и сноровку.

– Погоди, дядя Силантий. Господин пристав вспомнит еще о нас, – сказал Матвей.

Но ни Силантий, ни другие мужики на его слова не обратили внимания. Думать сейчас, что будет когда-то, потом, никому не хотелось.

После короткого бабьего лета и недолгой сырой и туманной осени наступила зима.

События осени не позволили деду Фишке побывать в Юксинской тайге, как это он делал ежегодно в ясные сентябрьские дни. Именно поэтому в голову старика лезли самые несуразные мысли: будто завладел всей тайгой его смертельный враг Зимовской, будто нагнал туда, на золотые прииски, тысячи рабочих, будто стоят уже на Юксе, как на Лене, солдаты и охраняют ворованные богатства. Несколько раз дед Фишка поднимал разговор о том, что его волновало пуще всего на свете, но всякий раз Матвей, указывая глазами на Анну или на Агафью, останавливал его предупреждающим взглядом. Давно так повелось, что при одной они не говорили о тайге, при другой – об убийстве Захара.

Шесть лет уже прошло с тех пор, как дед Фишка сообщил о своем страшном открытии, но наказ Агафьи – не трогать Зимовского и не говорить о нем – соблюдался сыном свято.

Изредка Агафья ходила с поминальником в церковь, а в общие дни поминовения усопших носила на кладбище яйца, кутью и бросала на дорогу птицам овес. С годами сгладилась острота горя, и в семье стали довольно часто вспоминать о Захаре. Нередко поводом к этим воспоминаниям служил Максимка. Он сильно походил на Захара, и Анна часто говорила ему: «Ты, сынок, и ходишь-то вприсядку, как дед Захар». И такого замечания обычно было достаточно, чтобы начался длинный разговор о Захаре.

Иногда воспоминания о Захаре начинал дед Фишка. Чаще всего случалось это в зимние предпраздничные вечера, когда все отдыхали. Старик любил в сумерки сидеть у окна. Покуривая трубку, он сквозь промерзшие стекла смотрел, как ослепляюще белый снег покрывается разными оттенками, становясь оранжевым от горящего заката, потом синеватым, пепельным и наконец чуть золотистым от сияния месяца. Когда сумерки сгущались настолько, что игра оттенков на снегу прекращалась, дед Фишка подзывал к себе сестру:

– Агаша, иди-ка сюда, посумерничаем вместе.

Агафья, молча сидевшая у печки, вместе с табуреткой пододвигалась к столу. Она знала, зачем зовет ее брат.

– Захаркину, что ль, любимую, а? – спрашивал дед Фишка.

– Давай ее, – отвечала Агафья.

И тогда дед Фишка тихо, вполголоса начинал петь:

Агафья, причмокнув языком, подхватывала песню, и они пели ее слаженно, тихо и грустно.