Чтение онлайн

– Так, мол, и так, товарищ генерал-майор. Начмед госпиталя – скотина – регулярно мою жену единственную-разлюбимую удовлетворяет!

Вытащил тогда генерал из фуражки иглу швейную, а старшине нитку дал. Сунь, говорит, нитку в иголку. Ну старшина нитку в ушко тык! А генерал иглу между пальцами круть!

– Ну что, – спрашивает генерал. – Попал в дырку-то?

– Дык вы ж крутите, товарищ член-воен-совета! – отвечает старшина.

– Вот, – говорит генерал-майор. – Если б жонка твоя крутилась, и начмед не попал бы! Как говорится, сучка не захочет, кобель не вскочит.

Судили-рядили, потом генерал говорит:

– Оставаться тебе в Легнице не резон. Потому как засмеют мужики. Ты ж сам шумиху на всю группу поднял! Начмеда тоже не души. Пусть живет. Накажу я его. А ты давай выбирай любой город Союза. Перевод тебе устрою запросто. Просись куда хошь.

И перевели отца в Ленинград в пятьдесят втором году, где они с матерью и демобилизовались. В дальнейшем отец устроился работать музыкантом в ресторан, а мать – снова в военный госпиталь, но уже вольнонаемной.

Отец прилично зарабатывал и, наверное, по этой причине неприлично выпивал. Мать плакала и просила его ради всего святого уйти из кабака. Но он не ушел. Его выгнали. За пьянство. К тому же и музыкант он был, честно говоря, аховый.

Много лет мать тянула весь дом на себе. Отец сменил с десяток мест работы и вернулся в тот же ресторан – полотером. А однажды ночью взял и умер. Печень отказала. Мать даже не плакала.

Кешка окончил музыкальную школу по классу фортепьяно. Но в музучилище или консерваторию поступать не захотел. Зачем учиться, если жить и без образования можно? Не шагнул в консерваторские залы.

Мать рыдала и ползала перед ним на коленях, когда узнала, что сын устроился работать… в ресторанный оркестр.

В армию Иннокентия не призвали по причине врожденного плоскостопия. А вот кабак не отпускал. Деньги – шампанское – девочки… Круг замкнулся. И был разорван лишь хождением в зону.

Тело убитого часового аккуратно спустили с вышки и положили пока прямо на землю. Голову нести не пришлось. В тот момент, когда солдаты батальона охраны взяли на руки труп своего сослуживца, голова его, висевшая на тонком лоскуте кожи, оборвалась и, гулко ударяясь о ступени вышки, покатилась вниз. Следом за ней потянулся широкий исчерна-красный шлейф крови.

Зеков разогнали по баракам. Под вышкой возле трупа стояли несколько солдат, старшин и офицеров. Командир батальона охраны и начальник колонии курили одну папиросу за другой, опасливо поглядывая на офицера вышестоящего штаба, немедленно прилетевшего на вертолете из Хабаровска к месту чрезвычайного происшествия. Тот усердно надувал щеки и недовольно поджимал нижнюю губу, выдавая изредка многозначительное «м-да».

У солдат, которым пришлось нести службу в одном карауле с убитым, лица были белее мела. Каждый из них отчетливо осознавал, что запросто мог оказаться в эту ночь на месте покойника.

– Ну-с, что скажете, товарищ майор? – обратился к начальнику колонии подполковник внутренней службы Старцев, прибывший, как было сказано, из Хабаровска.

– А что говорить? – развел руки майор Загниборода. – ЧП!

– Я спрашиваю, как вы такое могли допустить?! – повысил тон подполковник. – Убит часовой! Похищено оружие! Бежали заключенные! Под трибунал вас за это надо!

– Я и не спорю, товарищ подполковник, – понурил голову майор. – Виноват. Готов отвечать по всей строгости советского закона.

– Легко хотите отделаться! Не-е-ет!!! Вы мне беглых найдете! Да потом на парткомиссии отчитаетесь за свою халатность! И судьбу благодарите, если с партбилетом не расстанетесь! Хрущевская безалаберность закончилась! – вещал подполковник, словно на митинге. – Октябрьский Пленум выдвинул новые требования к коммунистам! [3] Мягкотелые нам не нужны. Готовьтесь к отставке!

– Есть, товарищ подполковник.

– Доложите, каким образом был убит часовой.

– Вероятно, осужденные подкрались к вышке. Затем один из них метнул в солдата заточенную алюминиевую тарелку. Попал в область шеи.

– Да, – хмуро оглядел труп командир батальона охраны. – Срезало, как бритвой…

– Не констатировать факты нужно, капитан, а думать, как поймать преступников! – оборвал его подполковник. – Установлено, кто именно метнул эту тарелку?

– Тут и устанавливать нечего, – ответил майор Загниборода. – Во всей зоне один такой… был.

– И кто же он?

– Осужденный Солонов, товарищ подполковник. Тысяча девятьсот сорокового года рождения. Отбывал за…

– Что, вот так бросает тарелки и сносит головы вашим солдатам?!

– В промзоне, на лесоповале, конвойщики видели, как Солонов топор в дерево метал на точность, – ответил командир батальона. – Так я вам скажу – зрелище потрясающее. Практически с закрытыми глазами с пятнадцати шагов!

– От безделья это! – взревел подполковник. – Пахать он должен был, а не с топориком баловаться! Лес рубить!

– Как же! Заставишь его рубить! – невольно воскликнул один из сверхсрочников. – Он в «отрицаловке» [4] по жизни. Из ШИЗО [5] не вылазит. В пресс-хате [6] его до полусмерти отрабатывали [7] .

– Да что говорить! – вклинился в разговор другой старшина. – Его даже током били! Все одно на своем стоит. Я, говорит, вам не сявка – хребтину гнуть. Сами, говорит, вкалывайте.

– Как это – током?! Вы что – фашисты?!

– Очень просто, – ухмыльнулся начальник колонии. – Запускаем зека в спецкамеру. Там воды по щиколотку. Он босой, конечно. И двенадцать вольт с индуктора – хрясь! Кого хошь прошибет… а его не прошибает. Как стоял на своем, так и стоит.

– Это ж чистый садизм, майор! – возмутился подполковник.