Стукачи
Шрифт:
Знали ее ругливость, умение пустить в ход кулаки и выкинуть из председательского кабинета любого крикуна либо подвыпившего колхозника.
Шепотом поговаривали, что Валька состоит в связи с председателем. И даже… Ходила в район к фельдшерице делать аборт.
Так это или нет, Кешка хорошо понимал, почему Торшиха оставалась в старых девах.
Жила она вдвоем со старой матерью, в доме-завалюхе, похожем на курятник. Ничего за душой не имея, тянули кое-как день ко дню, бедствовали нещадно, но крепились. Не было у них ни накоплений, ни хозяйства. Не имели знатной родни. Не было у них ни одного заступника на всем свете. Только Бог…
С таким бы приданым хоть бы красу. Но и на нее судьба поскупилась.
Валька была безобразна до того, что, глянув на нее, собаки со страху голос теряли.
Мясистое, широкое лицо, какое ни одной вываркой не прикрыть, всегда было красным, словно от долгих запоев.
Свинячьи маленькие глаза и веки без ресниц смотрели на людей двумя шильцами-зрачками. Нос-картоха висел над широким, губастым ртом. А редкие серые волосы росли прямо из бровей.
Громадные груди, на какие с завистью оглядывались отживающие свое коровы, да зад, неслыханный, необъятный. Даже намеков на талию не было в этом теле, державшемся на столбяных ногах.
Валька понимала свое уродство, а потому радовалась, что колхозная молва подкинула ей в любовники не какого-нибудь завалящего мужика, а самого председателя. Какой в ее сторону без черных очков не оглядывался.
Кешке было наплевать на Валькину рожу и возраст. Она — здоровая, как кобыла, сумеет помогать по дому. А главное, близко к начальству работает. Рядом с нею, его — Кешку — быстрее подметят. К тому ж ни одна девка, кроме Вальки, все равно не пойдет за него. Не оставаться же ему холостым на всю жизнь. И была не была, решился, подвалил к Вальке в первый же выходной. Сам. Без родителей.
Валька, услышав о Кешкином намерении, — из красной фиолетовой стала. Села напротив, раззявив рот от удивленья. Не верилось ей. Нешто не приснилось?
И, не зная обхожденья и правил, как вести себя прилично в этой ситуации, бурей сорвалась, кинулась к Кешке, обалдевшему от страха, всякого о ней понаслышавшемуся. Черт ее знает, что она выкинет? А Валька сдавила его, как в тисках, чуть в сиськах не задушила на радостях. Обслюнявила до самой шеи. И спросила:
— А свадьба когда?
— Не затянем. Чем скорее, тем лучше. Так что готовься. Скоро заберу тебя отсюда.
— Да я хоть сегодня перейду, если ты со мной распишешься, — вспыхнула Торшиха.
— Тогда завтра в сельсовет пойдем, с утра. Заявление подадим. Когда распишут, тогда и свадьбу справим.
— Да я Токаревой скажу, она завтра и распишет. Чего тянуть, коль меж нами решено, — торопилась Торшиха. И тут же, на правах невесты, заставила нарубить дров, принести воды. Убравшись в домишке, взяла Кешку под руку, пошла к ним в его дом, знакомиться с родней.
Маманя, увидев Вальку об руку с сыном, обомлела. Прижалась к стене тенью. И заплакала. Не понять с чего: с горя иль от радости. Никто ее об этом не спросил.
Валька, перецеловав всех, оглядела дом. Выбрала для будущей жизни с Кешкой маленькую комнату. И тут же, подоткнув подол, принялась отмывать ее и прихорашивать, поторапливая всех домашних.
Одни воду ей носили, другие грязную выносили, меняли тряпки на сухие и чистые. Синьку для окон разводили. Всю паутину смели. Сменили постельное белье. Валька успевала всюду.
На печке у нее что-то жарилось, варилось, пеклось.
Под метелку убирался двор. Из печки валил такой дым, что сразу можно было понять, здесь готовятся к свадьбе.
Кешкин отец впервые за многие годы разулыбался. Невестка-то, вон какая справная, что ядреная кобылка. Бегает, топочет, хлопочет. Везде успевает. Все у нее в руках горит. Здоровьем от нее так и пышет, что жаром от печки обдает.
Всю избу изнутри вычистила, отскребла, отмыла. Еды на неделю вперед наготовила. Детей в баню отправила. Рядом с нею без дела никто не усидел. Всем работу нашла по силам.
Кешка дровами занялся. Потом воду носил. Снег от порога подальше откинул. Свадьба скоро.
Маманя в углу кухни тесто на пироги месит. С вареньем, с грибами, с мясом будут они. Первого, любимого сына женят. Катится слеза по щеке. Свадьба скоро.
Дети постарше пельмени лепят. Малыши на холод выносят. Радуются. Свадьба скоро.
Сестренка занавески в Кешкину комнату заканчивает подрубать. Красивый ситчик выбрала. Голубой, в лупастых ромашках. Кажется, даже цветы смеются. Пусть и жизнь молодых будет радостной, легкой, сытной, перегрызла нитку девушка и улыбнулась. Свадьба скоро.
Отец в сундук залез. Костюм достал со дна. Его давно не надевал. Для больших, престольных праздников берег. Теперь он Кешке впору. Вырос в мужчину. К костюму рубашка — белей снега. Из батиста. Тоже нужна. А вот и сапоги хромовые — дедов подарок. Сам ни разу не надевал. Берег. И вот дождались они своего часа. Заскрипят весело, со смехом, на каждом шагу, радуясь за Кешку вместе со всеми. Оно и понятно. Свадьба скоро…
Звенит дом смехом, шутками. Свет из окон льется улыбчивый. Дом и тот, кажется, подбоченился, помолодел. Давно забыл он, какая она есть — радость человеческая? Смотрит на соседей молодцевато. Глазами-окнами подмаргивает. Свадьба скоро…
Кешка в дом вошел и ахнул. Не узнал. Все сверкает чистотой, свежестью, радостью. Домашние скинули с себя серые одежонки. Помылись, приготовились к празднику.
— А где Валюха? — спросил мать. Та на маленькую комнату указала. Валька там Кешкину одежду к завтрашнему дню готовила. Гладила рубаху, костюм. Натерла сапоги ваксой до блеска. Из кармана пиджака едва виднеется снежно-белая полоска платка.
— Примерь, Кеш, все ли впору будет.
Кешка мигом вскочил в костюм. Все, словно по заказу. Сапоги смехом зашлись. В них березовая прокладка хохочет.