Чтение онлайн

Человеческие отбросы предпочитают держаться вместе - так же как и представители иных социальных групп. Можете считать это родством душ или происками инстинкта самосохранения. У Моржоя довольно быстро отыскался закадычный друг в том самом параллельном классе, который он безвременно покинул. Нового охотника за слабыми звали Корень - он был поменьше Моржоя, дерганный, с неправильным узколобым черепом и ранними термоядерными прыщами на физиономии больной оспой макаки резуса. Они сильно дружили эти двое, и естественно Моржой не замедлил рассказать Корню обо мне. С этих самых пор в коридорах стало небезопасно.

Естественно, при рассказе Моржоя о потенциальной жертве, возникла идея сразу же проведать ее. Меня поймали и устроили мне карусель - Моржой крутил меня на своих длинных руках не давая вырваться, а Корень стоял рядом, отвешивая пинок с каждым новым оборотом. В конце концов, мир стал мутнеть перед моими глазами и тут Моржой меня выпустил, хитроумно направив вдоль коридора. Мимо мелькнули стены, окна и двери и только потом я ощутил себя лежащим на скользком вытертом линолеуме. Мой полувоенный пиджак задрался, голова кружилась. Я кое-как поднялся, и тут увидел, что почти весь класс собрался у дверей и смотрит на меня с жалостью, удивлением и... ну и презрением, конечно.

Эти двое ржали где-то в отдалении, похожие на два проснувшихся вулкана снятые с безопасного расстояния, а я не заплакал. Только сжал зубы и пошел в класс. За то время, пока я катался на карусели, кто-то написал на моем пенале "Коля - чмо", так глубоко, что мне пришлось весь урок соскребать неподатливый пластик.

Почему это происходит? Почему так случается? Почему люди берут примеры с садистов? Или мир состоит из одних садистов... Некоторые в классе решили, что если Моржой имеет право издеваться над вашим покорным слугой, то и они могут попробовать. Впрочем, их инсинуации никогда не заходили слишком далеко, а вот мерзкое прозвище Коля-Чмо прилипло ко мне надолго. Мои друзья сочувствовали мне, но им то почти никогда не доставалось. Они, наверное, были крепче... Их панцирь.

Мы рождаемся практически одинаковыми - голые ревущие младенцы, но в глубине наших слабых тел скрыт часовой механизм, заведенный раз и навсегда и отсчитывающий время до гибели. Наши сроки разные. Разное и то, невидимое и необъяснимое, скрытое под черепной коробкой. Может быть, это то, что зовется волей? Или просто способность к адаптации? Моральная упругость... черствость, наконец! У кого-то это похоже на сталь, а у кого там прячется мягкий слизняк.

Этого не видно снаружи... невозможно докопаться, потому что у всякого есть панцирь - ментальный хитиновый слой, надежно хранящий владельца от умопомешательства. Жизнь наносит нам удары - иногда способные пробить этот панцирь, и только тогда выясняется что там внутри.

Слизняк не может выжить без панциря - он слаб, нежен и просто высохнет на солнце. С ним ничего нельзя сделать, с этим жалким созданием, но всегда можно нарастить панцирь. Беда в том, что некоторые об этом не знают. Такие, как правило, попросту гибнут, повинуясь общепризнанному закону природы. Слизняки нежизнеспособны - они отходы общества.

Я был недостаточно груб, чтобы меня признали своим, недостаточно остроумен, слишком слаб и не мог ударить в ответ, когда били меня. Меня было очень легко презирать, и даже мои тогдашние приятели вполне признавали это. Пока мы были детьми, это еще было не слишком ярко выражено - настоящие проблемы начались немного позже.

Хор Моржоевых прихлебателей рос неторопливо, но неуклонно. К третьему классу у меня был уже целый список мест, в которые лучше не заходить. Ну, это из той серии, как вопрос "где искать волка?" Естественно, в лесу. Одновременно это были самые темные и труднодоступные для учительского состава места - в первую очередь, это были, конечно, туалеты классические школьные туалеты, в которых круглый день стоял густой смог от дешевых сигарет трудновоспитуемых отбросов общества. Они бывали там постоянно, меняясь в составе, становясь, в зависимости он присутствующих личностей опаснее или чуть менее опаснее, чем обычно. Какое то время спустя я подметил, что в разных комбинациях мои недруги представляют для меня различную угрозу - так, встретив одного Моржоя, можно было вполне надеяться на средней болезненности тычок в плечо, а повстречав его в компании, уже вполне можно было нарваться на "мельницу" или "парашютиста" - когда тебе заламывают руки за спиной и бегут вдоль коридора, держа тебя впереди наподобие экзотического тарана. Повстречав же обретающего в одиночестве Корня, можно даже было надеяться на пощаду. Тут в игру вступал случай и мое колесо удачи, где почти все слоты были черными, все же иногда даровало мне прощение.

Учителя меня любили - нет, правда, я был хорошим учеником. Не отличником - атрофировавшийся инстинкт лидера не давал мне так сильно вырываться вперед. Но хорошистом, а самое главное, у меня всегда были хорошие отметки по поведению. Я, наверное, вызывал умиление - вы только посмотрите, какой прилежный мальчик!

Тихий, спокойный, по коридорам не носится, сидит себе в классе. Не то, что эти - после чего шли, как правило, имена Моржоя и Корня, или кого нить из их медленно, но верно растущей свиты. Я отвечал взаимностью - то есть был вежлив и старался держаться рядом с ними - умудренными педагогами, которые вальяжно курсировали в школьном коридоре. Вокруг них был островок безопасности, позволявший, подобно зеленому газону поседение напряженной автострады, неопределенное время даровать возможность остаться целым и невредимым. В зависимости от удачи и в некоторой степени от собственной интуиции.

Там было спокойно. Рядом с учителями было безопасно, в отличие от нахождения в кругу своих друзей. Увы, они - эти мои ныне сгинувшие неизвестно где друзья детства, все реже подвергались нападкам со стороны школьных хищников, и то, по большей части, из-за меня. Хищники меня чуяли - высматривали в любой компании, словно в их примитивных головах с квадратным профилем стоял мощный локатор. Или это были развитые обонятельные клетки? Рядом со сверстниками я чувствовал себя неуютно так, словно с меня снимали маскирующую сетку и я оставался беззащитен и открыт всем ветрам. Со мной вполне можно было сделать все что угодно...

Мой следующий шаг случился сам собой и был весьма растянут во времени. Сейчас, анализируя те давно ушедшие годы, я могу заключить, что катализатором к этому послужило несколько неприятных случаев, которое последовали один за другим.

Кажется, именно после них я впервые логически поразмыслил над тем, как я живу, и впервые что-то изменил.

Помимо туалетов, список опасных мест включал в себя спортзал, столовую и кабинет труда. Первая и последняя локации были опасны, в основном, тем, что в них сливались мальчуковые половины обоих параллельных классов, а значит, образовывалась самые пренеприятные сочетания Моржой-Корень-прихлебатели. Плюс, отсутствие женской половины будило самые худшие казарменные комплексы в находящихся в тотальной скученности представителях мужеского полу. Физкультура была наихудшим вариантом. Бег и разминка начальных классов, довольно быстро сменилась командными играми волейболом, который по неясной идеологической прихоти назывался у нас "пионерболом". Вот тут то моя развивающая бурными темпами социопатия и дала о себе знать по полной программе. Я не умел играть в команде. Я был слишком слаб, чтобы стоять на подаче, и слишком плохо ориентировался в игре, чтобы стоять еще где ни будь. Если меня ставили под сеткой и мяч пролетал надо мной, я прыгал и кончиками пальцев изменял траекторию, так что ball пионера шлепался чуть в стороне, вместо того, что бы беспрепятственно достичь игрока на задней линии.

Много лет спустя, я понял, что же особенно тяжко было в этих радостных и веселых для других играх. Чувство ответственности. На меня надеялись, я должен был хорошо играть, чтобы оправдать доверие. А я не мог его оправдать, потому что боялся мяча и шарахался от него, когда снаряд подлетал. Это было слишком грубо - о мяч сбивались костяшки руки и отбивались ладони. У меня не хватало дыхания. Я раз за разом не оправдывал надежд своих сотоварищей. Недруги и прихлебатели этим пользовались. Так что, каждый раз стоя у сетки в ожидании болезненного вытертого мяча я ощущал себя приговоренным и крашенные доски спортзала казались мне скрипучими половицами эшафота.