Чтение онлайн

— Конечно, — быстро сказала она. — Это тот самый нож, которого боится Ари?

— Да, — отвечал Гест. Ари много раз твердил, что Одинов нож ему не по душе, дурной он какой-то. — Я получил его от отца, в подарок… Но ты ведь не за этим пришла?

— Сама не знаю, зачем я пришла, — сказала Ингибьёрг, а он рассмеялся ей в лицо:

— Священник, у которого я жил прошлый год, говорил, что истинно верующие плодятся не похотью, а вот так же, как двое людей берутся за руки, или как человек поднимает глаза и смотрит, или как птица опускается с небес, когда ветер не держит ее крылья, или как спокойное море набегает на берег…

— Красиво сказано, — заметила Ингибьёрг, когда он умолк. — Ты что же, помнишь все это слово в слово, как проповедь?

— Тогда, — продолжал Гест звучным голосом Кнута священника, — дети будут рождаться без греха и без боли и земля вновь станет раем, каким сотворил ее Господь, ныне же она сущий ад, мрачная юдоль страданий и смерти, и все по нашей воле, мы за это в ответе, ты и я…

Ингибьёрг было улыбнулась, но улыбка тотчас погасла.

— Меня ты не напугаешь, — сказала она, обхватив плечи руками.

— Безрадостную и бессильную веру предлагает нам Белый Христос, — обронил Гест. — Свободную волю, которой так легко злоупотребить, а ведь мог бы сделать нас ангелами. Ты пришла говорить со мной об этом?

Она пожала плечами.

— Нож-то когда мне дашь? — спросил Гест. — Я все время режу по дереву, а для этого мой больше не годится, сойдет разве что как оружие, но у меня тут ни с кем распрей нету.

— Завтра, — быстро сказала Ингибьёрг. — Сперва надо поспать, и я все же останусь здесь, хоть и не ведаю, кто ты таков.

Она и раньше так говорила, и впредь не раз повторит, Гест знал это, ему ли не знать, свет-то ныне вон какой яркий, все насквозь видно, круглые сутки сияет, аж глазам больно.

Помимо каменоломни над усадьбой, Ингибьёрг принадлежали в отрадальских горах несколько костров для выжигания угля и железоплавильни. Там из болотной руды добывали железо, за которое Ингибьёрг выручала хорошие деньги. Этой работой летом и занимались Гест, Ари и кое-кто из трэлей. Слитки они грузили на вьючных лошадей и свозили к реке, что протекала по долине, а оттуда на лодках доставляли в Сандей, где кузнец ковал из них корабельные заклепки, рыболовные крючки, наконечники для стрел, обшивку для лопат, а самые чистые отправляли в Нидарос либо на север, к Хареку, который держал оружейную мастерскую.

Руководили работами двое вольноотпущенников, бывшие трэли, которым Ингибьёрг теперь платила. Старшим был Тородд Белый, ее приемный отец, который не только ходил в морские походы и с ее отцом, и с ее мужем, но и промышлял зверя в Биармии на Белом море, покуда не состарился и не пришлось ему неспешно присматривать за постройкой моста, вялением рыбы да добычей железа.

Хедина, как понял Гест, Тородд недолюбливал, и после того позора, какому Гест подверг управителя, старик будто нашел в Гесте союзника и начал прямо говорить ему об этом.

Однажды ночью, когда они сидели возле плавильни, Тородд без обиняков сказал, что ему совершенно невдомек, зачем Ингибьёрг держит Хедина, эту продувную бестию с Южных островов.

— Наверно, потому, что ей хотелось иметь мужчину, — заметил Гест. — А потом оказалось, что он не тот, кто ей нужен.

Тородд коротко хохотнул:

— Может, ты и прав, исландец, но почему она его не выгонит?

— Почем ты знаешь, что не выгонит?

— То есть как?

— Просто она не успела пока его выгнать.

Тородд снова издал короткий смешок.

Белыми у него были не только волосы и борода, но и лохматые брови; ходил он всегда в сшитой собственными руками куртке из тюленьей кожи, понимал по-ирландски, умел толковать и писать руны, а когда находились охотники послушать его, твердил, что мудрость человека измеряется лишь его знаниями о жизни и делах предков. С особым интересом он относился к Норвегии и к конунгу Харальду Прекрасноволосому сыну Хальвдана, который более ста лет назад собрал воедино норвежские земли. Однако ж Харальд соединил их одною только властью, а не верою, и оттого вновь раздробил страну на куски и раздал их своим никчемным сыновьям — бездумно растратил свои же победы.

Позднее и Хакон Воспитанник Адальстейна, и Олав сын Трюггви пытались вновь собрать страну, причем сплотив ее под святым крестом, только вот в игру неизменно вступало то загадочно-неуловимое, чем отмечен весь род Прекрасноволосого, который и собирал, и снова дробил, так что теперь в Трандхейме расселся вздорный и неразумный хладирский ярл, почитай уж десятый год сидит…

— Рати у Эйрика могучие, — сказал Гест. — А бонды либо хранят верность ярлу, либо боятся его. Вдобавок при нем был мир и годы благополучия.

— Но у него нет веры! — гнул свое Тородд. — Я бывал в других краях и видел: нигде властителям не удалось противостоять новой вере, при всем их могуществе.

— Мне-то мир повидать не довелось, — сказал Гест. — Но я видел Исландию, у нас там нет ни конунгов, ни ярлов, и все же мы приняли новую веру, хотя мир по этой причине не настал, да и справедливости не прибавилось.

Тородд малость сник и пробормотал, что рано или поздно Исландия тоже окажется под норвежской рукой и законом.

— Ведь Богу нужен конунг, а конунгу нужен Бог, это все владыки уразумели. И тут уразумеют, можешь мне поверить, — заключил Тородд, озабоченно тряхнув длинными волосами, будто высказал слабую надежду, а не твердую уверенность.

Гест посидел-помолчал, потом спросил, где Тородд крестился, и старик рассказал, как однажды летом ходил с Олавом сыном Трюггви в поход на Англию и они так разорили побережье, что король Адальрад предложил им десять тысяч фунтов серебра, лишь бы они ушли. Но через несколько лет они снова вторглись в страну, и Адальраду пришлось откупаться еще большими суммами. А зимой он пригласил Олава к себе в Андовер почетным гостем, и Олав принял приглашение. Вернулся же он к своей дружине совсем другим человеком, куда более спокойным и полным достоинства, в нем сквозило нечто поистине царственное, он принял веру, и крестным отцом ему стал сам король Адальрад, злейший его враг.