Чтение онлайн

— Так намылься.

— Но у меня нет пены.

— Намылься мылом, Иван.

Он нажимает на дозатор жидкого мыла на стене, в руку льется голубая жидкость. Втирает ее в клочковатую бороденку на щеках и подбородке. Я протягиваю ему бритву, стою ближе, чем мне хотелось бы. Показываю, как бриться против волоса. Немного помогает, клочки на щеках исчезают. Я подхожу к мужчине за стойкой и прошу у него ножницы. Он снова смотрит на меня так, будто я собираюсь сделать с ними что-то ужасное, копается под стойкой и дает мне ножницы. Мы обстригаем самые длинные клочья на щеках и подбородке. Иван отодвигается, глаза бегают, как будто я в любой момент могу отстричь ему нос или ухо.

— Расслабься, Иван.

— Я расслаблен, — говорит Иван.

Мне приходится к нему наклониться, чтобы довершить начатое. Он снова наполняет пригоршню мылом. На сей раз дело идет легче. Я прислоняюсь к стене, слежу и инструктирую. Не забудь под подбородком, около ушей.

Иван надел новую одежду. Передо мной теперь совсем другой человек. Мужчина, не грязный мальчишка. И спину держит прямее. Улыбается. Волосы все еще кошмарные. Заходим к парикмахеру-арабу на Нёреброгаде.

Парикмахер сметает с пола волосы, отставляет щетку и указывает Ивану на кресло. Иван садится так уверенно, словно всю жизнь ходит по парикмахерским. Я знаю, что, когда он жил у матери, она сама его стригла, денег, которые им выплачивали как беженцам, на парикмахерскую не хватало. Это, верно, память детства, ранней юности. Как ездить на велосипеде или лепить снежки, память тела.

Парикмахер спрашивает;

— Какую бы вам хотелось стрижку?

Иван почесывает затылок:

— Ну, постригите не очень…

— Заткнись, Иван. Просто постриги красиво.

— Хорошо, шеф, — скалится парикмахер.

Пока Ивана стригут, я пью кофе и курю. Столик завален журналами, на стене — подсвеченная картина с изображением Мекки, в пластиковой позолоченной раме, со встроенными часами. В служебном помещении трансляция арабского канала, я слышу, как кто-то говорит по телефону. Парикмахер орудует ножницами и машинкой с той непринужденностью, которая приобретается, только если человек каждый день стрижет по многу людей. Это в руках. Периодически он отступает на шаг и рассматривает клиента в зеркало. Лицо Ивана начинает обретать форму.

Я даю парикмахеру сто крон, говорю, что сдачу может оставить себе. Одна крона чаевых; он улыбается, благодарит и провожает нас к выходу. Говорит Ивану, что ему идет стрижка. Летняя стрижка.

На улице Иван спрашивает, почему парикмахер был таким любезным, ведь я дал ему всего лишь…

— Ему не нужно пробивать чек, Иван.

Тот по-прежнему смотрит с удивлением.

— Деньги в карман.

— А… — Иван улыбается. Дошло до него.

Иван чистенький, постриженный. Теперь это приятный молодой человек. Может, даже красивый. Я вижу в нем сестру. Вижу Ану.

— Давай помедленнее, Ник, ботинки…

Сзади слышно его шарканье по тротуарной плитке.

Именно так в детстве и представляешь себе дорогую проститутку. Скидок здесь не делают. Она выходит к нам сама, говорит, ее зовут Синди, хотя на двери — другое имя. На три часа? — спрашивает она, и я киваю. Синди улыбается профессиональной улыбкой ассистента стоматолога, проводит нас в большую прихожую. Зеркало в золоченой раме, стены кремового цвета, и на них висят два гипсовых ангела. Все двери закрыты, и трудно сказать, есть ли в квартире другие люди. Шикарная квартира во Фредериксберге [14] . Судя по окнам, она больше нашей общаги. Всех комнат, вместе взятых.

— И нам надо уладить вопрос об оплате, — говорит Синди.

О такой девушке ты фантазируешь в пятнадцать лет. Сколько раз я дрочил на вариации Синди. Очень ухоженная, лет под тридцать. Прямые светлые волосы до плеч, солярный загар, но не слишком сильный, не как у девушек, к которым заходили в позапрошлый вечер. На Синди короткое красное атласное платье, черные чулки, туфли на высоком каблуке. И грудь прикупила.

Я даю Синди две крупные купюры, она исчезает за одной из дверей. И снова нам остается только гадать, куда она ушла, есть ли кто-то по другую сторону двери. На полу толстый ковер, и, когда она прикрывает дверь, шагов не слышно. Вскоре Синди снова выходит.

Улыбается: и кто же из вас…

— Вот он, Фредерик, — говорю я и хлопаю Ивана по плечу, он бледнее обычного.

По дороге сюда Иван спросил, обязательно ли ему называться своим именем. Я разрешил ему взять другое. Сказал, что шлюхи поступают так же. Что у по-настоящему дорогих шлюх бывает по три-четыре имени. Мне все это рассказал один парень в спортцентре, возивший эскорт-девиц. Он остался без работы, когда его возлюбленная выяснила, что в качестве оплаты он частенько позволял пассажиркам себе подрочить. Слишком часто после работы трусы были испачканы спермой. Он сказал, девиц звали Лулу для постоянных клиентов. Предпринимателей. Одиноких мужчин в дорогих домах. Наташами — в больнице. И Лилиан, если надо было прикинуться шлангом: Лилиан раньше не работала; или: Лилиан работает всего две недели; Лилиан только-только начала давать в жопу.

Синди предлагает мне подождать в прихожей, берет Ивана за руку и закрывает за ними дверь.

Сажусь на диван, позолоченное дерево и красный велюр. Рядом со мной — столик на львиных ногах, тоже позолоченный. Черная вазочка с маленькими шоколадками. Разворачиваю одну. Шоколад во рту превращается в муку, на вкус как картон, старый-престарый. Глотаю. Из комнаты не доносится никаких звуков. Не знаю, сколько времени уже прошло. В квартире, должно быть, прекрасная звукоизоляция.

Лишь заметив небольшую пепельницу черного фарфора, я наконец позволяю себе закурить. Смешно: тут в комнатах, наверное, находятся люди, которым суют в задний проход всякие металлические приспособления, которые пьют мочу литрами, а я еще сомневаюсь, можно ли курить. Не знаю, сколько я так просидел, часов нет ни у меня, ни на стене. Через полторы сигареты Иван выхолит. Он уже не бледный, а красный. Синди стоит в дверях:

— В другой раз, хорошо? В другой раз получится… Голос раздраженный. Выпроваживает нас. Закрывает дверь еще до того, как мы доходим до лестницы.

— Что случилось?

— Мне не хотелось…

— Черт возьми, да я две тонны заплатил, так что мне хотелось бы знать подробности.

Он отмалчивается, пока мы не доходим до Озер и он не присасывается к своему какао. Мимо нас пробегают спортсмены. Утки томятся в воде. Иван сует руки в карманы и говорит, почти не разжимая губ: