Судьба по-русски
Шрифт:
— Значит так, Евгений Семенович! Написал сей опус на вас — на актера и режиссера.
Ё-моё, подумалось, какой же из меня Адам?! Хотя от Черныха можно всего ожидать — он любит и умеет парадоксами удивлять.
— Прочтите, — предложил он вяло. — Не понравится — обид никаких… Голых сейчас много (это он имел в виду безработных режиссеров)…
Вошедший Виктор Глухов не так спокойно, как Черных, но деловито, без обиняков заявил:
— Ответ жду через два дня. Ибо деньги будем добывать, господа, под ваши имена: под Черныха и под Матвеева!
Сценарий еще не прочитан режиссером, а проблемы уже нависли.
Что есть мочи помчался домой — не терпелось взглянуть в «мешок»: какие они там, голые кот и кошка?
Жуткое это дело — читать страстно ожидаемый сценарий. Сравнить это можно, пожалуй, только с ожиданием первого поцелуя с любимой женщиной. В груди все клокочет: и трепетное нетерпение, и страх разочарования, и предчувствие восторга…
Закрыв последнюю страницу «Голого человека на голой земле», я прежде всего обрадовался: в «Голом» не было и намека на то, чего я опасался, — на модничанье. Грех, конечно, было думать так о Черныхе — он серьезный сценарист. Но… Страна так шарахнулась в сторону вольности, что и такой столп драматургии мог соблазниться тем, чем грешат все эти якобы модные фильмы, с их голыми телами и прочими атрибутами «современного» кино.
Нет, Черных поселил персонажей, измотанных перестроечной жизнью, оставшихся без кола и двора, на голой земле. И изобразил их не в атмосфере митинговой истерики, а в дьявольском труде. Он вдохнул в них энергию активной борьбы!
Образно говоря, для меня сидящий, стоящий или лежащий персонаж — не человек, а кукла, манекен: он не побуждает к творчеству. Идущий, бегущий, летящий воспаляет меня, дразнит, бесит — он мой герой! Таких мне и предложил Черных.
Какое уж тут — ждать утра! Позвонил сценаристу поздно вечером. И завалил его массой комплиментов, слов благодарности. Валентин не перебивал меня… Такое ведь приятно слушать каждому…
А потом черт потянул меня за язык сказать, что очень бы хотелось пару сцен вздыбить темпераментом, довести до кипения… И юморку бы чуть поболее… И любви покрепче… Слышу в трубке покашливание — понял, знак недобрый.
— Через пару деньков встретимся, поговорим.
И все. Больше от него ни слова…
Так, подумал я, в который уж раз моя прямолинейность подводила меня к самому краю…
Пару деньков я вчитывался, фантазировал, заряжался азартом, влюблялся в героев. Но в равной степени все глубже понимал и недостатки… Мне казалось, что, несмотря на «крутизну» обстоятельств, жизнь в хуторе протекает уж очень ровно, даже сонно…
И я с самыми добрыми намерениями, правда, очевидно, горячась, с перебором, высказал все это Валентину Константиновичу. А он долго (все так же неторопливо) выковыривал из мундштука черную от никотина вату, ни одним мускулом лица не дав понять, задел ли я его своим кипятком или нет. Встал… Тут уж я ожидал гневного разноса. Ан нет…
— Это, Евгений Семенович, был не обмен мнениями, а судилище. — И тихо, спокойно Черных вышел из комнаты.
«Все! Конец! — подумал я. — Вот теперь действительно я голый — ни сценария, ни роли…»
Свидетелем «судилища» был Валерий Фрид (главный редактор студии, умнейшая голова):
— Незаслуженно много обидных слов наговорил ты. Женя, Валентину.
— Знаю! Знаю! Будь трижды проклят мой характер!
Сколько раз я пропускал через себя, как бы проигрывал все казанное Черныху. Кажущиеся обидными слова произносились не для того, чтобы ужалить автора, тем более любимого, а для образности, яркости мысли. Например, о названии. «Голый» звучит как призыв к зрителю: «Заходите на это кино — вам покажут стриптиз». Глупость? Конечно! А вырвалось это — и уже обида…
Спустя неделю, не надеясь на восстановление добрых творческих отношений, звоню Черныху. Звоню с одной единственной целью — снять с души грех: извиниться перед человеком, который намеревался сделать мне добро. А он мне в трубку:
— Евгений Семенович, как тебе название «Любить по-русски»?
— А что? Ничего!.. — И я совсем по-идиотски рассмеялся от удовольствия.
Втайне я уже вынашивал нечто подобное, то ли вычитанное у классиков, то ли услышанное от людей, когда подружка спрашивает у подружки, которая вышла замуж: «Ну, как он? Любит тебя?» — «Он жалеет меня!»— горделиво ответила замужняя…
Жалеет — значит, заботится, бережет, защищает… В этом что-то большее, чем просто любить… Как все мы, особенно сейчас, в невыносимо трудное время, нуждаемся именно в этом. Нам катастрофически не хватает человеческого тепла, внимания друг к другу.
— Вам бы поуберечься от соблазна сыграть в фильме секретаря обкома, — сказал Черных.
— Какой же секретарь кур щупает и коров доит? Теперь я — фермер…
— Ладно. Обратите внимание, я кое-что сократил, кое-что дописал. — И, посмеиваясь, добавил: — Уважил мастера…
Хоть и с издевочкой «мастером» меня обозвал, а мостик к пониманию проложили…
Режиссерский сценарий (проект фильма) писал я один. А надо бы с оператором, с художником, со вторым режиссером, с директором. Это — нормальный, естественный процесс. Но один! Денег нет! Обнищала страна.
Председатель Госкино Армен Николаевич Медведев, личность в кино самая незаурядная за последние десятилетия, прочитав сценарий, заявил:
— Надо, надо делать эту картину! Как воздух такая работа сейчас нужна! Народ устал от «чернухи»… Будем добывать деньги! Но и ты помоги Глухову — поищи спонсоров. Состоятельных людей уже много появилось.
Чтобы не утомлять читателя объяснением, что такое малобюджетный фильм, приведу только один пример.
В фильме есть эпизод. Злейшие враги наших героев-фермеров, мафиозники, подожгли пасеку. На пепелище измученный Курлыгин (актер Никита Джигурда) поднимает с земли пчелу. На его закопченной ладони еле ползет насекомое с обгоревшими крылышками. В глазах героя слезы…
Я решил снять пчелу очень-очень крупно — на весь экран. Для этого нужен объектив-800! Директор картины взмолился:
— Евгений Семенович, вы с ума сошли! Такой объектив в смену стоит двести долларов! Откуда такие деньги взять?..