Чтение онлайн

Что он будет делать завтра, на улице, без гроша? Ему нечего было продать, разве что-то из одежды, но она не представляла собой никакой ценности. Может быть, другие постояльцы тоже слышали стоны Корины? Может быть, завтра он встретит их внизу и они станут его упорно разглядывать?

Его донимали картины, которые он старался отогнать от себя, потом они стали расплываться, превратились во что-то чудовищное, значит, он заснул, и когда к нему постучались в дверь, было уже светло.

— Ален… Ален… Он проворчал что-то.

— Открой! Что ты делаешь?

Он машинально открыл дверь прежде, чем вспомнил о решении, которое принял накануне. Она была неодета. Только накинула халат.

— Ты меня напугал, — сказала она.

— Почему?

— Я стучу уже больше пяти минут. Я думала, ты вышел.

— Который час?

— Девять.

В самом деле, на всех этажах гостиницы было шумно. Внизу гремели посудой, во дворе фыркал грузовичок, уборщица пылесосила ковер в коридоре.

Ален снова нырнул в постель, чтобы не показываться в пижаме, — он был до щепетильности стыдлив. Он на мгновение подумал, посмеет ли сестра после того, что произошло, сесть на его кровать? Но она сделала это совершенно спокойно. Почему он покраснел? О чем он, собственно, думал, когда отвел от нее глаза?

— В десять часов за нами приедут на машине.

— Не за мной.

— Что ты говоришь?

— Что я не поеду.

— Да ты с ума сошел! Что ты собираешься делать?

— Я хочу, чтобы ты дала мне часть денег, которые нам оставила мама. Половину или сколько захочешь, мне все равно. Я найду себе комнату в маленьком пансионе и…

— Кто тебя надоумил?

Она машинально взглянула на перегородку, и, вероятно, у нее возникло подозрение, но она тут же предпочла отбросить неприятные мысли.

— Как хочешь, мой бедный Ален. А все-таки мы долго не прожили бы с тобой в мире, правда? Сколько тебе дать?

— Мне все равно.

— Три тысячи?

Она плутовала. Почему бы не разделить деньги по справедливости?

— У молодого человека меньше расходов, чем у женщины. Тебе легче будет найти себе место, чем мне…

Она упрямо смотрела на сверкающий просвет между занавесками.

Ему показалось, что наконец выглянуло солнце.

— Я пойду принесу их тебе.

Пора кончать с этим. И она действительно вернулась с тремя ассигнациями по тысяче франков, которые положила на туалет.

— Я написала тебе свой адрес. Приходи ко мне когда захочешь. Держи меня в курсе дела. Если тебе понадобится моя помощь, приходи не раздумывая.

Теперь она стояла и смотрела на него с пробудившейся вдруг нежностью, быть может вызванной раскаянием. Она наклонилась над ним, прикоснулась к нему своей нежной грудью, потом поцеловала в обе щеки и в лоб.

— Бедный старик, бедный братишка, делай по-своему!

Значит, и она чувствовала, что он отличается от нее, от всех них.

— Мой дом всегда будет твоим! Он не пошевелился. Закрыв глаза, он с нетерпением ждал, пока останется один, чтобы поплакать вволю.

Уже в полдень он нашел место, где с завтрашнего дня можно было начать работать. Ну не чудо ли это?

И разве это тоже не чудо — свежее, но сверкающее солнце, которым встретила его улица, и разве не чудо — эта жизнь, быстрая, шумная, кипящая, которая окружала его, теснила все настойчивей и настойчивей по мере того, как он подходил к центру города. Город в десять часов утра… Он не знал его, потому что в этот час обычно находился в коллеже. Грузовики и машины, развозившие товары, двигались в обоих направлениях, хозяйки суетились в лавках. Все это невольно радовало его, пробуждая в нем желание жить. Он даже остановился на тротуаре и довольно долго простоял там, глядя на официанта, который протирал окна какой-то пивной.

Он шел куда глаза глядят, без определенной цели, хотя и знал, что ищет работу, но не имел ни малейшего представления о том, в какую дверь нужно постучать. Два-три раза подумал о Франсуа Фукре. Ален с удовольствием пошел бы к нему, обо всем поговорил, но сначала он должен найти работу.

В ста метрах от «Кафе де Пари», на той улице, где ходил трамвай, там, где тротуар был уже, чем в других местах, грузчики поднимали рояль, чтобы втащить его в окно, и Алену пришлось остановиться. Рядом была темная витрина, над которой висела вывеска: «Типография братьев Жамине».

За тусклыми стеклами виднелись стопки извещений о рождении, о бракосочетании, брошюры, визитные карточки, а в углу висело объявление, написанное от руки:

«Требуется молодой человек, начинающий, для работы в конторе».

Он знал, что в городе существуют две типографии. Он никогда ими не интересовался, но знал это. Другая, принадлежавшая г-ну Бигуа, не подошла бы ему. В ней печаталась газета «Светоч Центра», которая в последнее, время так жестоко нападала на его отца. В этой типографии занимались главным образом политикой. Г-н Бигуа, толстый, неопрятный человек, был муниципальным советником и два раза выдвигал свою кандидатуру в депутаты.

Типография Жамине обслуживала людей благонамеренных и епархию.

Любопытно, что Эжен Малу был скорее левым, если верить слухам, в прошлом анархистом — и как раз левые-то и набрасывались на него.

— Можно видеть господина Жамине?

В конторе было почти темно. Солнце попадало только во двор, где под навесом стояли ручные тележки и лежали рулоны бумаги. Машинистка, печатавшая возле окна, не обратила на Алена никакого внимания. Худощавый человек, которого Ален уже где-то видел, но почти не помнил, смотрел на него слегка удивленно. Только позже Ален сообразил: очевидно, этот человек узнал его — ведь многие, с кем он совсем не был знаком, знали, что он сын Эжена Малу.

— Что вам угодно?

— Я по поводу работы.

Лицо этого человека на миг выразило удивление, потом колебание.

— Позвольте. Это зависит от моего брата. Сейчас посмотрю в мастерской, там ли он.

Он долго не возвращался. Наверное, — Ален думал об этом и позже — они рассуждали о том, что им делать. Оба они были Жамине, и их с трудом отличали друг от друга, хотя один из них был на три года старше другого. Оба были худые, с желтым цветом лица, приметой больных печенью. Оба были женаты, имели детей и жили в одном и том же доме, который разделили между собой.