Чтение онлайн

Акулина растроганно поблагодарила добрейшего Константина Николаевича за совет, хотя ее и подмывало спросить, зачем переписывать одну и ту же жалобу множество раз — ведь не будет же господни Преображенский читать все жалобы!.. Подумала так Акулина, но не спросила добрейшего Константина Николаевича. В пояс поклонилась ему, стрельнув карими глазами, и ушла, мягко ступая валенками по дорогому ковру.

Не успела Акулина вернуться в бараки, а добрейший Константин Николаевич тут как тут, ходит именинником, подсказывает, как начинать прошение на имя господина Преображенского: «Пишу лично от себя, будучи в здравом уме и твердой памяти. Всем сердцам и душой я вместе с забастовщиками и посему требую: освободить всех арестованных товарищей, они ни в чем не повинны. Как только арестованные будут освобождены, мы ни единого дня не останемся в этой дыре! Как только корпорация выдаст деньги на проезд по железной дороге, все тотчас же соберемся и уедем восвояси, на родину».

— Не забудьте, братцы, в воскресенье к двенадцати часам прийти к главной конторе. Пусть в руках у каждого будет эта жалоба!.. Собственно, это не жалоба, а законнейшие требования, подлежащие немедленному исполнению. В конторе вас будет ждать товарищ иркутского прокурора господин Преображенский.

— А придут ли господа в воскресный день? — усомнился кто-то из рабочих.

Коршунов замахал руками, призывая к спокойствию:

— Братцы! Все, кому нужно, придут! Будет господин Преображенский, буду я с самого утра, придет господин Теппан! Пусть попробует не прийти. Придет, никуда он не денется, тем более что он решительно предупрежден и обещал быть в воскресенье на месте! Придет!..

В бараках были мобилизованы все грамотеи для переписи текста жалобы. Майя два дня не разгибала спины, исписала большую стопку бумаги, переписывая текст, который она заучила наизусть. От натуги у нее болели пальцы и спина. Никогда не думала, что от писанины можно так смертельно устать.

К вечеру Коршунов едва передвигал ноги: шутка ли обойти столько бараков, с такой массой народа переговорить, делать вид, что ты всей душой с ними, притворяться, лгать, изворачиваться Бррр!.. Когда все это кончится? Он вошел в кабинет Теппана, без приглашения сел в кресло и закурил. Константин Николаевич курил редко, в исключительных случаях, когда нужно было хоть намного успокоить нервы.

Теппан встретил горного инженера кривой улыбкой, которую так не любил Константин Николаевич. Но ведь не скажешь этому щеголю, ничтожеству: «Прекратите улыбаться!»

— Ну-с, что нового, любезный Константин Николаевич? — с убийственной любезностью спросил главный инженер. — Чем порадуете?

— Насчет якута Федора Владимирова распорядились, Александр Гаврилович? — в свою очередь спросил Коршунов.

— Простите, Константин Николаевич, запамятовал. Завтра с утра непременно распоряжусь.

— Не нужно, — сказал Коршунов.

— Передумали? Ну что ж, так, стало быть, надо. Я, конечно, не спрашиваю, чем продиктовано…

— Благодарю, — перебил Теппана Коршунов. — Надо бы запретить проживание на приисках его жене Марии Владимировой.

— Марии?

— Эта женщина ведет среди рабочих непозволительные разговоры и весьма дурно влияет на чернь. Я имел случай лично в этом убедиться.

— Вы начинаете воевать с женщинами, инженер. Но ведь это ваша бывшая горничная, если не ошибаюсь?

— И любовница, — вызывающе сказал Коршунов. — Теперь ваше любопытство удовлетворено?

— За связи я вас не порицаю, Константин Николаевич. — Теппан похлопал Коршунова. — В одеждах Адама и Евы все равны. Но нельзя же быть таким жестоким. Или чем-то не угодила?

— Она революционерка.

— Тем более. В этом особая прелесть! Спите с ней, и пусть живет на здоровье. Рожает вам детей. — Теппан явно издевался.

— Перестаньте.

— Уж не отвергла ли она вас?

Это было слишком. Коршунова даже передернуло всего. Он встал, собираясь уйти.

— Успокойтесь, Константин Николаевич, все будет по-вашему. Мстительное чувство я уважаю, даже если речь идет о женщине. Мы выселим вашу любовницу, коль вам так угодно.

Коршунов вышел из кабинета, оставив дверь открытой. Он не решился хлопнуть дверью.

Вчера Майя весь день писала на прииске жалобы, устала с непривычки и потому утром не спешила вставать. К утру в землянке стало холодно. Майе не хотелось вылезать из-под одеяла, она лежала, стараясь еще уснуть.

Во двора у землянки послышался топот и треск льда на замерзших лужах. Кто-то остановился у двери.

«Наверно, опять пришли звать меня переписывать жалобы», — подумала Майя и, быстро встав, начала одеваться.

Дверь снаружи дернули, потом сильно постучали. Так иногда стучал Федор, возвращаясь поздно домой. Сердце Майи гулко забилось, дыхание перехватило. «Федор», — чуть не крикнула она и, подбежав к двери, побелевшими губами спросила:

— Кто там?

Незнакомый мужской голос громко спросил по-русски:

— Мария Владимирова здесь проживает?

«Не с Федором ли что-нибудь случилось?» — подумала Майя и почувствовала, что у нее холодеют ноги. Она открыла дверь.

У порога стоял урядник. Не ожидая приглашения, он вошел в землянку и зычным голосом спросил:

— Это вы. Мария Владимирова?

— Да, я… — совсем не слышно ответила Майя.

Урядник открыл палку, которую до этого держал под мышкой и, послюнявив палец, стал перелистывать какие-то бумажки. Наконец, он разыскал нужную бумажку, откашлялся в кулак и прочитал: «Основываясь на указаньи, данном корпорацией „Лена Голдфилдс“, мировой судья предписал воспретить жительство на приисках Владимировой Марии за противоправительственную агитацию среди рабочих…»

— Что-что?.. — не поняла Майя.

— «Во исполнение постановленья господина мирового судьи оную Владимирову Марию в трехдневный срок выселить за пределы приисков, принадлежащих корпорации».

Майя наконец поняла, чего от нее хотят, и спросила:

— А куда мне деваться?

Урядник развел руками:

— Куда хотите. Вам дается три дня. Извольте расписаться. Вот тут… Тэ-э-кс. Благодарю-с. Итак, три дня. Сегодня у нас пятница, суббота, воскресенье — долой. Во вторник приду проверю. В случае чего — выселим по этапу. Предупреждаю.