Суфлер
Шрифт:
– Наследники не слишком торопятся? – осведомилась художница, отогнув верхний слой мешковины. Под ним показалась застиранная простыня, в которую Эрика обернула картины. – Ведь Воронов еще не похоронен!
– Ты как с луны свалилась, – пренебрежительно заметила Эрика. – Похороны сами по себе, а наследство само по себе. Такие люди жирного куска не упускают. Тем более уже появился отличный шанс перепродать эти две картины.
– С вашей помощью? – проницательно уточнила Александра.
– Естественно. – Эрика, вытащив из кармана куртки очки и надев их, следила за тем, как с картин снимаются последние покровы.
– Еще раз наживетесь на этих двух… Не сходя с места, так сказать!
– А как же! – В голосе антикварши слышалась законная гордость человека, провернувшего выгодную сделку. – А Икинс уже продан, его нет в Москве. Ночью уехал в Питер, экспрессом. Да ты вчера видела людей, которые его купили.
Художница тихонько рассмеялась:
– Похоже, год для вас кончается удачно, в отличие от многих и многих остальных!
– Ну а что же ушами-то хлопать? – Эрика искренне наслаждалась похвалами, ее желтое лицо даже слегка раскраснелось. – Наследники в картинах не заинтересованы. Похоже, будут многое из собрания распродавать… Хотя стараются вида не показать, но вроде им срочно нужны деньги. Чуешь, чем пахнет? Это удача, хотя и грешно так говорить… Но если бы Воронов не умер, коллекцию бы никто не увидел на торгах.
Художница уже не слушала ее восторгов. Тьеполо и Болдини лежали на рабочем столе, под светом сильной лампы, которую Александра включила специально, чтобы лучше рассмотреть полотна. Женщина склонилась над картинами, переводя взгляд с одной на другую. Она отмечала мелкие дефекты красочной поверхности, крошечные сколы краски, потрескавшийся лак, местами провисший холст. В случае с этюдом Болдини Александра ограничилась бы основательной чисткой и наведением свежего глянца. Тьеполо пострадал намного сильнее, он явно десятилетиями хранился в сильной сырости, провоцировавшей порчу. Красочный слой и грунт местами были утрачены вплоть до холста. Художница уже видела, насколько серьезная работа ей предстоит. Она опасалась даже того, что холст окажется прогнившим настолько, что в него придется вживлять новые нити посредством глазного скальпеля. «А его у меня кто-то взял на время. И как водится, увел навсегда!»
Опытным взглядом она оценила объем работы, прикинула ее сложность и возможную стоимость. Уже было ясно, что раньше чем через месяц не управиться, и то, если не будет неприятных неожиданностей.
Оценке пока не поддавался лишь один фактор. Сейчас, когда картины лежали перед ней, ярко освещенные, беззащитные, как будто обнаженные, она по-прежнему не могла понять, которая из них может быть поддельной. «А не поддельная, так ворованная… – пронеслось у нее в голове. – Еще хуже… Впрочем, я-то при чем? Они ничего не боятся, значит, спрятали концы в воду, хотя бы на время. Потому и перепродают все спешно, и с наследниками наверняка провели беседу на эту тему, поторопили… Назвав другие причины, понятно. Мне ничего не грозит. Ничего, ровным счетом!»
Александра выпрямилась и перевела дух. Она прекрасно знала, что очень многие картины, прошедшие через ее мастерскую, имеют историю настолько же темную и грязную, как слои лака, которые приходилось с них удалять. Чем этот случай отличался от других? Откуда взялась паника в глазах всегда уравновешенного, корректного Гаева? Чем объяснялась страшная предсмертная улыбка Воронова? И отчего ее саму мучило двойственное чувство – страстное желание докопаться до смысла этой загадки и такое же отчаянное нежелание прикасаться к опасной тайне?
– Так я тебе позвоню на днях, – обратилась к ней Эрика уже с порога. – Оценишь объем работы, назовешь свою цену, сразу привезу деньги. Всего хорошего!
Последнее относилось к Маргарите, которая упорно не покидала поста у окна. Едва обернувшись, женщина что-то пробормотала в ответ. Эрика уже внимательней посмотрела на нее и молча вышла из мастерской.
– Запри дверь, – попросила Маргарита, когда шаги на лестнице стихли.
Александра выполнила ее просьбу. Она и без понуканий повернула бы ключ в замке. Во-первых, теперь в мастерской появились ценные картины. Во-вторых, ей было сильно не по себе.
– Чего ты все-таки боишься? – спросила она подругу. – Неужели нельзя рассказать?
– А ты? – Маргарита сделала несколько шагов и остановилась посреди мастерской, нервно сцепив руки в замок. – Ты-то сама не боишься?
Александра хотела возразить, что ничего не боится, и никакой угрозы нет, но осеклась. Она понимала, что это прозвучит неубедительно. Страх, который она испытывала, питался именно неизвестностью его происхождения. И скрыть его она больше не могла.
Глава 5
Это был странный обед, совсем не похожий на те веселые пирушки в студенческом общежитии, которые устраивала Маргарита. Тогда, веселая, болтливая, шумная, она суетилась на грязной кухне, среди обитых почерневшим цинком столов, выгоняла из духовки единственной работавшей плиты обитавшую там крысу – для этого приходилось зажигать факел, свернутый из газеты. С потолка в кастрюлю осыпалась штукатурка, обнаглевшие тараканы пытались штурмовать разделочную доску… Но грязь и нищета никому не мешали веселиться. И уж меньше всех унывала Маргарита, обожавшая шум, веселье, болтовню. Послушать ее, лучшим городом на свете был, конечно, Киев, в Киеве продукты были куда свежее и вкуснее, грязи куда как меньше, а люди добрее и веселее. Александра втайне потешалась над прямолинейной подругой, но и уважала в ней этот патриотизм, как уважала любое искреннее, сильное чувство.
Сейчас о Киеве не прозвучало ни слова. Подруги спустились на второй этаж, забрав с собой купленные Александрой продукты и необходимую посуду. Маргарита принялась готовить и даже что-то рассказывала при этом… Но Александра, устроившаяся с краю стола чистить лук, видела, что гостья говорит через силу, а думает совсем о другом. На плитке, оставленной Рустамом, уже стояла сковорода. На ней один за другим появлялись знаменитые, памятные с голодных лет учебы, казавшиеся тогда воистину царскими – «рулеты королевы Марго». Свернутые в трубочку и обмотанные суровыми нитками тонкие пластинки свинины, щедро обмазанные изнутри сладкой горчицей, тесно ложились ряд за рядом. Масло звонко клокотало, выстреливая крошечными, жгучими петардами. Маргарита отобрала у подруги очищенные луковицы, молниеносно изрубила их ножом, посыпала содержимое сковородки и накрыла рулеты крышкой. Оставалось подождать всего несколько минут, чтобы лук зарумянился.
Александра открыла бутылку вина, поставила на стол стаканы:
– Садись, я все сделаю. Ты же в гостях, дай поухаживаю.
Маргарита послушно присела к столу, обвела взглядом убогую сервировку, вдруг закрыла глаза ладонью и разрыдалась. На сковороде протестующе затрещал подгорающий лук. Плачущая Маргарита, не глядя, обернула ручку сковороды полотенцем и поставила готовое блюдо прямо на столешницу, которую, впрочем, поздно было беречь. Дерево сплошь испещряли круглые ожоги.
– Ешь сама, я не буду, – с трудом выговорила она, вытирая слезы. – Не смогу куска проглотить.