Чтение онлайн

Она говорила сбивчиво, горячо, как не говорила ни с кем уже давно. Александра не боялась показаться смешной этому, в сущности, незнакомому человеку, ей хотелось высказаться, излить душу. Она чувствовала, что слова ее звучат высокопарно и, может, не убеждают слушателя, но остановиться не могла. Когда же поток душивших ее фраз иссяк, она почувствовала опустошение вместе с неловкостью. Валерий, опустив глаза в пол, молчал.

– Вы… не все знаете… – добавила женщина, поборов охватившее ее смущение. – Воронов меня не посылал сюда. Я с ним вообще не знакома. Я знаю только Эрделя, а этот адрес, имя вашей мамы и подробности их старой дружбы я узнала от его супруги. И это был единственный след, который меня сюда привел.

– А причина прийти к незнакомым людям? – Валерий по-прежнему не поднимал взгляда. – Причина все-таки была?

– Болезнь моего друга, Эрделя, – хрипло вымолвила Александра. Она сама чувствовала, как неубедительно это прозвучало, и осеклась.

Валерий посмотрел на нее прямо.

– Болезнь друга – причина благородная. – Его голос тоже слегка сел. – Другой нет?

– Есть сопутствующие моменты, – поторопилась ответить она. – Очень много странностей…

Мужчина внезапно закрыл ладонями лицо. Его руки заметно дрожали.

– Вы правы, странностей более чем достаточно! – глухо произнес он. И, отняв пальцы от раскрасневшегося лица, резко произнес: – Пожалуй, придется мне принять на веру вашу неосведомленность. Надеюсь, мне не грозит об этом пожалеть, как обещал мой ненаглядный братец.

Александра молча следила за тем, как Валерий снял со шкафа ту самую коробку, содержимое которой ей только что демонстрировал Петр. Когда мужчина принялся разворачивать черную тряпицу, скрывающую стеклянные трубочки и пузырьки, она негромко произнесла:

– Все это я уже видела.

– Видели? – Валерий поднял голову от коробки. – А знаете, что это?

– Полагаю, теперь я знаю о предмете достаточно. – Александра позволила себе улыбнуться. – Перед нами инструменты для изготовления искусственного жемчуга, примерно конца восемнадцатого-начала девятнадцатого веков, и несколько образцов готовой продукции. Именно так я бы написала в проспекте, готовя этот лот для продажи на аукционе. И знаете что? Пожалуй, он ушел бы одним из первых, прежде самых ценных картин, столового серебра и фарфора. Таковы законы рынка. Первым стреляет самое негодное и нелепое ружье на свете.

Казалось, мужчина ее не слушал. Он рассматривал пучок блестящих стеклянных трубочек, красовавшихся на развернутой черной тряпице. Затем осторожно, словно боясь сломать, взял одну и поднял на уровне лица. И, как зачарованный, глядя сквозь стекло на светлое уже окно, произнес:

– Перед вами то, что убило Воронова, а сейчас пытается убить Эрделя и мою мать. Боюсь, оно может убивать еще долго… Остановить это смертельное поветрие в силах только правда, но слов правды в этой истории еще никто не произносил.

Потрясенная слушательница молчала. После тяжелой паузы Валерий добавил тусклым, надломленным голосом:

– Но это только мое предположение. Настоящего ответа я не знаю, хотя пытался найти его чуть ли не всю сознательную жизнь…

В ее жизни бывали минуты, которые (она понимала это немедленно) оставались в памяти навсегда. Их было немного, все наперечет, и каждую Александра помнила и хранила в душе, как сокровище, никому на свете больше не нужное, но для нее самой бесценное.

Так, в начале девяностых годов, будучи впервые в Париже, она случайно зашла в церковь Святой Одили на бульваре Стефана Малларме, и, угодив уже к концу мессы, выслушала проповедь. Священник лет сорока говорил по-французски со славянским акцентом, негромко, слегка задыхаясь в конце каждой фразы. В его словах не было ничего примечательного, но Александра навсегда запомнила высокие витражные окна, бросавшие красно-желтые отсветы на белый стихарь доминиканца, горевшие с двух сторон кафедры высокие свечи белого воска, судорожное, раздражительное покашливание за своей спиной – на задней скамейке сидели две древние иссохшие старухи. Больше в церкви никого не было, и может, именно из-за этой вопиющей малолюдности она впервые почувствовала близкое присутствие Бога.

Еще она помнила летний бесконечный закат, набережную Невы, у моста Лейтенанта Шмидта, и себя, стоявшую, оперевшись о теплый гранитный парапет цвета сухой запыленной розы. Ей было двадцать пять лет, и казалось, жизнь кончена и ждать больше нечего, не будет ни одного светлого дня, ни одной спокойной ночи. Время просто не имело права течь дальше, неся на себе ее тяжелое отчаяние, течь невозмутимо, спокойно, как текла перед ней мутная серая река, позолоченная далеким закатом, неся на своих мелких волнах мусор и прогулочные катера, баюкая спящие корабли, ожидавшие часа разведения мостов. В тот вечер она узнала, что человек, которого она любила, ничем не готов поступиться ради нее – ни семьей, ни уважением коллег, ни даже просто риском огласки их связи…

«Макроцефал, которого вчера… Лепили дети красными руками… А нынче точит оттепель с утра… И облака плывут за облаками…» [6]

Эти стихи, которые читал ей возлюбленный, которые стали для нее почти девизом их отношений, теперь не отпускали ее, и молодая женщина бессмысленно повторяла их, глядя в воду. «И облака плывут за облаками… И облака…» Наступил миг, когда смерть перестала казаться ей страшной, самоубийство – отвратительным. Она перегнулась через парапет, внимательно вглядываясь в глубину темных вод, где маняще колыхалась красно-бурая масса водорослей – словно заботливо приготовленная постель… В этот миг на ее плечо легла дрожащая горячая ладонь. Александра почувствовала, как сердце обдало кипятком. «Он! Догнал! Передумал!» Обернувшись, она увидела Маргариту. Подруга, задыхаясь, стояла рядом и смотрела на нее с такой жалостью, с таким состраданием, что Александра вдруг очнулась от кошмара, тягостного и сладкого вместе, в котором жила последний год, любя женатого человека. Именно тогда, в золотой вечерний час, отравленный гнилой сыростью реки, ограбленная и отвергнутая, дошедшая до края, она впервые поняла, что жалость может быть выше любви, а дружба сильнее отчаяния. В тот час она разом утратила многие иллюзии.

Такие минуты, по прошествии которых ничто не оставалось прежним, она научилась различать уже по своему отношению к ним. Ее состояние в такие моменты было необычайно приподнятым, восприятие обострялось, глаза как будто раскрывались шире, взгляд охватывал больше. И сейчас, сидя на краю единственного расшатанного стула в комнате Петра, вдыхая застоявшийся, пропитанный едкой пылью воздух, она чувствовала, что не забудет этого разговора, сколько бы времени ни прошло.

– Старшая сестра мамы, Галина, была для их родителей светом в окошке. – Валерий тоже присел, на край койки, так и не выпустив стеклянной трубочки, которую продолжал вертеть в пальцах.