Шрифт:
БОРЕНЬЕ
Уже несколько лет Владимир Бессонов жил в Челябинске. До этого много скитался — такая выпала судьба. Сейчас жизнь определилась, и казалось, можно было безошибочно угадать, что будет завтра или через месяц. Командировки вносили разнообразие. Из поездок Владимир возвращался полон новых впечатлений.
С вокзала спешил к семье, и на душе было хорошо. Лида встречала улыбкой, старалась сделать что-нибудь приятное. Валерка бросался навстречу. Владимир, подхватывал его на руки, подбрасывал к потолку. Сынишка визжал от восторга и просил подбросить еще. Но отец прижимал его к себе, целовал, а Валерка кричал:
— Болода кусается!
Владимир брился, умывался, чистился, и его ни на минуту не оставляло чувство счастливой успокоенности.
…Однажды Бессонов дольше обычного задержался на службе и домой решил добираться на троллейбусе. Всегда ходил пешком: любил вечерние прогулки, а в этот раз торопился, потому что собирались с Лидой в кино.
Троллейбус опаздывал.
Вдруг Владимира кто-то схватил сзади и крепко стиснул. Обернувшись, увидел незнакомого человека, который улыбался, поблескивая золотой коронкой.
— Володька, здорово! — с волнением сказал этот человек. — Здорово, чертяка!
И Бессонов узнал его — узнал по широкой улыбке, по высокому лбу, по курчавым белокурым волосам. Хотя был он в непривычном для Владимира гражданском костюме, с бамбуковой тростью в руке — на Висле ему оторвало ступню, — все равно из многих тысяч можно было узнать Николая Сидорова, бывшего ефрейтора, фронтового друга.
Они обнялись. Потом отошли к скверику, с радостным любопытством оглядывая друг друга.
Когда улеглось первое возбуждение, разговорились. Сидоров в Челябинске живет второй год, работает на тракторном. Спрашивали, не успевая толком отвечать.
— Помнишь Вислу? — спросил Владимир.
— Как же! — отозвался Сидоров и вздохнул. — А Овруч?
И Владимир вспомнил… Как он мог забыть? Может оттого, что встреча была столь неожиданной и радостной? Поэтому, видимо, и не сразу подумал о Гале. А подумал — затревожилось сердце, зашевелились воспоминания. Говорил с Николаем, а думал о Гале.
Сидоров слегка ударил Владимира по плечу:
— Едем! В гости к нам. Галя будет рада.
Владимир отказался, но Николай взял товарища за локоть:
— Брось, пожалуйста. Едем! Выпьем за встречу. Я все равно не отвяжусь от тебя.
Бессонов не устоял. По дороге Сидоров говорил безумолку. Владимир плохо его слушал и думал: «Неужели не догадывается, что творится со мной? А впрочем, почему он должен догадываться?»
Галю встретили у подъезда четырехэтажного дома в поселке ЧТЗ. Она шла с дочкой, удивительно похожей на отца: с большими бирюзовыми глазами, с крутым лобиком, с остреньким носом. Галя изменилась: стала старше, морщинки растеклись от глаз к вискам. И все-таки это была прежняя Галя: худенькая, стройная, сероглазая, все еще похожая на девушку. Продолговатое лицо стало мягче, привлекательнее — стерлось все угловатое.
С Бессоновым поздоровалась сдержанно. Лишь в серых глазах вспыхнул ласковый огонек, так живо напомнивший ему овручские встречи.
Вечер Владимир провел у Сидоровых. Галя уложила дочь спать и присоединилась к мужской компании. Облокотившись на стол и подперев кулачками щеки, она смотрела то на Николая, то на Владимира, словно сравнивая их. В какой-то миг ее взгляд встретился со взглядом гостя, и снова в глазах вспыхнул знакомый огонек. Тогда Владимир подумал о Лиде: она его ждет-не дождется, а Валерка, конечно, спит. Надо итти домой. Что же он здесь сидит?
Но Николай воспротивился, ни за что не хотел отпускать. Галя улыбнулась и попросила:
— Посиди еще. Почитай что-нибудь.
— И верно! — воскликнул Николай. Волей-неволей пришлось остаться. Еще в овручских лесах написал Владимир стихотворение «Подснежники». Прочел его.
…Цветут подснежники ранней весной. Тянутся к солнцу, их ласкает ветер, солдату напоминают они родной Урал. Живет там девушка, о которой тоскует солдатское сердце. Она терпеливо ждет любимого из тяжелого ратного похода.
Трогает солдат рукой весенний цветок и грустит. Но зовут его вперед трудные пути-дороги, еще не добит враг, еще стонет земля русская под чужим сапогом.
И солдат спешит. Радостно бьется сердце в предчувствии скорой встречи с любимой…
Галя опустила глаза, вздохнула: наверно, вспомнила, как читал ей эти стихи Владимир на берегу далекой сонной речушки.
Николай хлопнул приятеля по коленке:
— Молодец, Вовка! Чувствительно, чорт возьми! — он потянулся за гитарой, которая висела над кроватью. Галя осуждающе покачала головой и сказала:
— Светланку разбудишь.
— Я тихо. Она же набегалась: из пушки пали — не проснется.
Настроив гитару, Николай спросил:
— Что вам спеть, други мои?
— Солдатское, — попросила Галя.
— Солдатское? — задумчиво проговорил Николай и, тряхнув кудрями, закончил: — Можно и солдатское!
Он тронул струны и запел вполголоса:
Темная ночь. Ты, любимая, знаю — не спишь…Пел с душой. Песня брала за сердце. Владимир мельком взглянул на Галю: она плакала.
…Домой Владимир брел медленно. Навстречу неслись автомобили. Спешили пешеходы, чему-то радовались, отчего-то смеялись…
Лида встретила вопросительным взглядом. Ее лучистые темные глаза как бы спрашивали в тревоге: «Какая беда случилась, милый?»
Владимир разделся, постоял в раздумье над кроваткой сына. А Лида ждала, что он заговорит, дивилась его замкнутости. Почувствовав на себе ее взгляд, вскинул глаза и поразился трогательному обожанию, светившемуся в ее глазах. Владимир обнял Лиду, прижал ее голову к груди и рассказал, где был. Она мягко, но настойчиво высвободилась и тихо сказала: