Чтение онлайн

— «Боже, храни нашу милостивую королеву, да здравствует наша благородная королева», — немедленно пропела и Сильвия. Эмма кивнула — это был медленный кивок школьной учительницы маленькому ребенку, который наконец выполнил задание правильно, и тогда они пропели вместе:

— «Боже, храни королеву».

Сильвия в свое время была певицей, в основном ирландского фольклора в клубах и пабах Каунти-Корка, и особенностью течения ее болезни было то, что она не разрушила ее музыкальную память. В этом нет ничего необычного, в медицинской практике был интересный случай: у органиста из Кембриджа полностью отсутствовала кратковременная память, но он мог играть фуги и токкаты с начала и до конца. Музыка, как и запахи, воздействует на мозг способом, не до конца изученным наукой, способом весьма загадочным.

Способность к повествованию утрачивается у страдающих болезнью Альцгеймера чаще всего, а ведь музыка и есть не что иное, как повествование, последовательность нот, одной за другой, словно слова в рассказе. Но если Эмма попросит Сильвию рассказать сказку или повторить историю, ответом будет потерянное выражение лица, как, в общем-то, и при просьбе спеть песню. Чему Эмма научилась, так это гениальному методу общения с матерью, последнему из доступных: она просто начинала петь песню, и ее мать подхватывала, уверенно, не сбиваясь. Иногда Эмма звонила ей и просто пела; Джо слышал ее из любого уголка дома, зная, что ее мама вторит ей на другом конце провода. Эмма могла даже спеть ей песню, которой та не знала, и она повторила бы все в точности, правда, забыв ее сразу же после исполнения.

Они закончили петь и снова уставились в экран.

— Да, — сказала Эмма. — Это определенно миссис Ирвинг.

И Эмма, и Джо хранили секундное молчание после этой кристальной капли простоты в потоке монаршей помпезной речи. Никто не нашел повода для спора в этом простом утверждении. Во время паузы Джо подумал, что он мог бы как-нибудь смягчить свою оценку этого события; он знал, что эмоциональный штопор, в который свалились их отношения, начался с несовпадения их взглядов именно на смерть Дианы.

Эмма хмыкнула, схватила пульт и направила его на широкий экран.

— Не надо, — сказал Джо. Голос показался ему чужим, абсолютно не похожим на его собственный.

— Почему не надо?

— Ради бога, Эмма. Я сотни раз на этой неделе хотел выключить телевизор. И ты не давала мне этого сделать. Теперь я хочу посмотреть. Во всяком случае, это не еще одно… — он заколебался, желая сказать «гребаное», но присутствие Сильвии удержало его, хотя он и сам не смог бы объяснить почему, так как она вряд ли расслышала бы это ругательство и уж точно не запомнила бы, — … обозрение ее жизни и свершений или очередной сумасшедший на улице, выражающий нашичувства.

— О’кей, Джо, — сказала Эмма, поднимаясь. — Я знаю, что ты чувствуешь.

— Отлично… Я не хочу быть бессердечным. И ты знаешь, что я люблю сентиментальности. И я люблю поплакать. По только тогда, когда меня заставляет Спилберг или еще кто. Я лишь не терплю, — он с досадой махнул рукой на телевизор, — когда это пытается сделать Питер Сиссонс.

Он уже был раздражен. Он хотел послушать королеву, а вместо этого у них возник новый спор, и теперь он пропускал передачу.

— Все. Мы довольно поговорили на эту тему. Прекрасно. Прекрасно, что мы по-разному воспринимаем одни и те же вещи, — сказала Эмма, стараясь, чтобы в ее голосе было больше усталости, чем раздражения.

— Правда?

— Конечно.

— Нет, я имел в виду… Я знаю, это здорово, что мы об одних и тех же вещах думаем по-разному. Но я не знаю, действительно ли ты находишь прекрасным то, что мы по-разному относимся вот к этому.

Эмма собралась уйти на кухню. Джо почувствовал мальчишеское желание оставить хотя бы выбоину в щите, которым Эмма отгораживалась от него.

— Я не понимаю, чего ты вообще переживаешь из-за всего этого. Я хотел сказать… — и тут он повернулся, чтобы посмотреть на Сильвию, решительно глядящую в экран (сторонний наблюдатель мог бы подумать, что она делает вид, будто не замечает спора ее дочери с зятем, но в ее поведении не было ни капли притворства), — … ты ведь даже не англичанка.

Эмма уставилась на него, раскрыв было рот, но потом лишь покачала головой — на такой банальный выпад не стоило даже отвечать. Она повернулась, чтобы уйти на кухню.

У них был собственный дом, декорированный самой Эммой в синих и красных тонах, — маленький коттедж с террасой в не самой престижной части Гринвича с видом на мигающую пирамиду Кенари-Уорф-Тауэр; все постоянно говорили, насколько это преждевременный шаг со стороны Эммы и Джо — по крайней мере, для людей их круга — завести семейный очаг, рано отказаться от прочих удовольствий, купить свой дом, а не снимать квартиру. Свой дом — это история; квартира — пространственное выражение лишь текущего момента.

Джо быстро встал и взял ее за руку, удерживая, не более того — он никогда бы не сделал ничего более того; и все же, когда она обернулась, во взгляде ее зеленых с крапинками глаз промелькнула смесь страха и вызова, отразившая ее познания о семейных драмах.

— Эм…

— Действительно, Джо, все о’кей, — сказала она, пытаясь придать своему голосу твердость. Сознавая значительность момента, они посмотрели друг другу в глаза.

«Как мы дошли до такого?» — подумал Джо.

— Я… — начала Эмма, чувство вины смягчило ее черты.

Она не собиралась ему ничего рассказывать, но горечь тайны отравляла ее существование настолько, что она почувствовала себя вправе внести кое-какие поправки в их отношения. Неожиданно с книжной полки на дальней стене послышалось мягкое бульканье миниатюрного радио, постоянно включенного на одной волне.

— Я пойду, — сказал Джо, отвернулся от нее и вышел через другую дверь.

Эмма почувствовала облегчение после его ухода, чувство, ставшее за последние дни привычным.