Сука
Шрифт:
– Что там Барусь? – так же, не поворачивая головы, задал вопрос Алешин.
– Плохо, но не безнадежно.
– Подробней можно?
– Я ж не врач. А врач был – сказал, что выкарабкается. Слушай, я устала, спать ложусь.
– Я еще посижу, пока Дашкины гости не разошлись.
– Да ладно, захочешь спать – ложись со мной.
– Нет. Я не хочу с тобой спать.
– Как долго?
– Что?
– Ты будешь не хотеть со мной спать? Я же тебе никакие отношения не предлагаю, в чем дело? Мне просто это неприятно.
– Ну да, о моих эмоциях даже и речи нет. Я, по-твоему, должен радоваться, что моя жена спит с другим мужчиной. Так что ли?
– Я сплю в одиночестве.
– И я. Вообще мое положение в этом доме настолько двусмысленно, что я сам себя мужиком перестаю считать.
– Ох, кто знает. Может, ты самый настоящий мужик и есть.
– А не пошла бы ты к черту? Спи, только Федора мне оставь.
– А это уж дудки! Он сам решает, с кем ему спать.
Глава 11
Ветеринар Гена стал приходить каждый день – утром и вечером. Он делал Барику капельницы и уколы, Наталья бегала за лекарствами. Всей когортой они выводили больного Барри гулять, потому что он по-прежнему категорически отказывался справлять свои дела дома.
Шествие возглавляла Розочка. Барик следовал за ней, казалось, только носом и передней частью большого своего тела. Задняя часть его будто жила сама по себе, точнее, почти не жила – лапы его заплетались, приходилось переставлять их по лестнице.
– Ты левую заднюю, я – правую, – отдавала команду Наталья, закрывая входную дверь.
Выход замыкал Гена.
Стояли теплые осенние дни.
Солнце светило на всю Вселенную. Как-то, оставшись во время одной из этих прогулок дома у брата, Ольга замерла у окна кухни, смотря во двор: Барик заинтересованно брел за Розочкой. «Вот оно – действие основного инстинкта на практике. Ведь болеет, измучился весь, понимает, что всех измучил, переживает за это. А вот появилась сука – и все страдания забыты. Наверное, правда на поправку пошел».
Розочка же думала следующее: «Я делаю то, что приказал хозяин. Еще мне жаль этого огромного пса. Я знаю, что ему не встать: от него пахнет смертью. Все они этого не понимают или не хотят понять. Но я-то знаю, чем все закончится – смертью».
Она снова интригующе посмотрела на Барри и вдруг поймала исполненный муки взгляд его выразительных глаз, а потом услышала: «Я и сам все это знаю. Давай не будем огорчать их. Они ведь верят и надеются. Если б не ты... Так больно – я держусь из последних сил».
Тем вечером приехал Ольгин брат Сергей. Подошел к Барусю, потрепал его за холку и заплакал:
– Девчонки, он умирает, неужели вы не видите?
Нет, они не видели.
– Он выживет. Отойди от него, паникер! Он выживет. Ему уже лучше! – кричала почему-то шепотом Ольга, пулей вылетев из кухни, где они сумерничали с Натальей.
– Чего шепотом-то? – тихо спросил у нее брат.
– Ой, да не знаю. Мы вообще шепотом с Наташкой все время разговариваем.
– Завтра чуть свет мне опять нужно в район, – сообщил Серёга.
– Сейчас Гена придет, – невпопад ответила сомнамбулическая Наташа, появившаяся вслед за Ольгой.
– Зачем? Бессмысленно все это. Не могу смотреть, как собака мучается.
Он наскоро поел, закрылся в комнате, чтобы ничего не видеть и не слышать. Да и слышать было нечего: квартира была погружена в ту напряженную тишину, которая всегда сопровождает присутствие в доме тяжелобольного.
Короткий звонок в дверь, неслышный прием, тихие манипуляции с медицинскими инструментами, выверенные, почти заученные движения, общение только взглядами, понятными без всяких слов. Тем вечером в Барика вставляли иголки, и он уже не реагировал на боль.
А женщины все упорствовали, шептали, будто молились:
– Он выживет, он выживет, он выживет.
Вечером того солнечного дня, когда Ольга подумала, что болезнь наконец отступает, Барик слег окончательно. Впервые помочился под себя. Гена сказал:
– Простите меня. Я ошибался. Это – конец.
– Но сегодня днем все было иначе, – неизвестно к кому обращаясь, сказала Ольга.
– Это ремиссия. Так всегда бывает перед концом, простите меня, – ответил Гена.
Наташа сидела на полу, обнимала Барика и плакала. Очень тихо. Ольга села с ней рядом.
– Позвоните мне утром, – уходя, попросил Гена.
Он беззвучно прикрыл за собой дверь, и тут же в коридоре появился Серёжа, бубухнул с высоты своего роста:
– Говорил же я вам, все напрасно.
Слова эти повисли над скорбным трехфигурным домашним монументом ужасным черным облаком, которое вдруг заполнило весь коридор, забрало весь кислород, так что стало нечем дышать.
«И здесь у меня ничего не получилось», – со смертной тоской подумала Ольга.
Барик умер рано утром, как только Наталья вернулась, отведя Пашу в школу.
Она тут же позвонила Ольге на работу:
– Оль...
– Я поняла...
– Умер Барушка наш.
– Ты одна?
– Да, Серёжка уехал, сказал, чтобы мы избавили его от похорон, он их не переживет.
– Сейчас Алешина вызову. Ты Гене позвони. Вчетвером справимся, думаю.
Через полчаса в машину, стоявшую у подъезда, они отнесли завернутого в большую чистую тряпку Барика. Он был тяжелый и еще теплый. Все четверо аккуратно обходили углы в подъезде, стараясь нигде не стукнуться, не задеть угол лестницы.