Чтение онлайн

Вот его речь, записанная семейографом:

«Доблестные римские солдаты! Мы находились в этом лагере для того, чтобы, собравшись с силами, отправиться за море, в Малую Азию и привести в чувство императора Понтийской империи Митридата VI Евпатора. Так его именуют полным именем. Я это говорю к тому, чтобы вы знали, кого следует пленить и привезти в Рим в Мамертинскую темницу. Только таким может быть разговор с Митридатом. Обо всем этом – я имею в виду наш поход за море – было условлено с сенатом. Но, как это выяснилось совсем недавно, нам уготовили совсем иную участь, а именно: нас захотели лишить нашей законной славы и законной добычи на полях сражений в Малой Азии. По хитроумному замыслу Мария, туда должны были быть посланы другие войска, а нас с вами – тех из нас, кто не был бы жестоко покаран, – решили обратить в прислужников больших и мелких тиранов. Так задумал их главный тиран Марий. Но мы-то с вами хорошо знаем, что народ наш, никогда не знавший тирании, никогда не приемлет ни одного тирана, под какой бы личиной он ни выступал. Не далее как позавчера нам было сделано наглое предложение. Его нам привезли те два военных трибуна, которых вы справедливо побили камнями, как они и заслужили. Мне кажется, что ответ они получили достойный. И этот ответ несомненно услышан в Риме.

Какова наша цель?

Нам нужно, поскорее встретиться с Митридатом. Я совершенно уверен в одном: он будет в наших руках и вместе с ним – несметные богатства. Эти богатства должны принадлежать римскому народу и, разумеется, его доблестному войску. Кроме того, все войско должно получить такое обеспечение землей, чтобы вы, ваши дети и внуки ваши и правнуки были довольны. Чтобы, вспоминая поход, вы видели перед собой ваши поместья. А иначе к чему этот поход?

Дальше.

Теперь я подхожу не то чтобы к самому главному, – об этом главном я уже сказал, – но к самому важному в настоящее время: мы должны, мы обязаны устранить главное препятствие на нашем пути. Это главное препятствие в Риме. Вот именно туда и должно быть нацелено все наше оружие – тяжелое и легкое. Все наши мысли, все силы наши должны быть направлены на разрушение той плотины, которая поставлена на нашем пути в Малую Азию. Эта преграда не только вполне преодолима, но легко доступна разрушению. Посмотрите, сколь несметны наши силы, сколь многочисленны мы и сколь грозно наше вооружение. Наши сереброкрылые знамена не знают поражений. Подлые политиканы в Риме будут сметены с нашего пути – и нас ждет богатство Митридатова царства.

Итак: впереди Рим. Сметем же подлых тиранов и их главаря Мария. Принесем римскому народу славу и богатство! Приумножим славу наших предков! Победа наша обеспечена! Я верю вам, а вы, надеюсь, верите мне. Вперед, на Рим!»

Сулла кончил. Он говорил с достоинством, являя в каждом слове непреклонную волю. Верили ему солдаты? Да, верили! Доверяли ему начальники войска? Да, доверяли! Верил ли сам Сулла в свои силы? Да, верил! Мог ли он рассчитывать на свое войско, на победу, или его слова были простым самовнушением? Нет, он рассчитывал твердо на свое войско. Тем более что прорицания – частное и официальное – внушали великую надежду. А счастье, как известно, до сих пор ни разу не покидало Суллу.

Какое впечатление произвела его речь на войско, на его начальников? В своих «Воспоминаниях» Сулла утверждал, что все были полны решимости идти на Рим. Иного выхода, утверждал он, не было. Это понимали все, писал он.

Снова протрубили трубы, и войско двинулось на Рим. Точнее, по направлению к Риму. На север. По Аппиевой дороге.

Сулле подвели белого коня, и он показал такую сноровку, садясь на него, что ему могли позавидовать молодые. За ним последовали ближайшие помощники, а также и Буфтомий. Прекрасная Филенида следовала за войском в более удобном экипаже, чем военная телега из обоза.

Войско двигалось довольно быстро, но не очень. Сулла полагал, что не столь уж важна нынче быстрота шага, сколь важно сохранить силы перед последним броском на Рим. Он справедливо считал, что один или два дня ничего ровным счетом не решают. Впереди лежала хорошо знакомая дорога, – можно сказать, вполне проторенная им, – через Капую, Синуэссу, Таррацину, Арицию и Альба-Лонгу. Предполагалось, что близ Альба-Лонги будет разбит военный лагерь. Оттуда можно будет угрожать одновременно Остии, Тускулу, Пренесте и самому Риму. Находясь в Альба-Лонге, легко держать инициативу в своих руках.

Меры предосторожности были приняты чрезвычайные: далеко впереди шли просто дозоры, за ними следовали дозоры усиленные, которые передавали сведения о врагах основным, главным дозорам. Так же усиленно охранялись фланги и тыл. За обозом следовал арьергард, способный вести бой вполне самостоятельно.

Растянулось войско на много стадиев. Оно шло молча. Песен петь не полагалось, а маршевой музыки тогда не существовало. Зрелище было внушительным и мрачным. Скопление тысяч и тысяч людей, двигающихся в общем строю, одним своим видом способно было обратить в бегство довольно многочисленное вражеское войско. Серебряные знамена, увенчанные орлами, ярко сверкали на солнце. Облако пыли стояло над дорогой, как бы двигалось вместе с легионами, составляло с ним единое целое. Оттого еще больше ужаса внушала вся эта сила жителям Кампаньи и Лациума.

Войско полностью было укомплектовано не только пехотинцами, но и всадниками и, как уже говорилось, тяжелыми орудиями – главным образом метательными. Старые гвардейцы шли рядом с кавалеристами, и это, несомненно, усиливало боеспособность когорт и манипулов. Даже обозная прислуга, конюхи, маркитанты, погонщики мулов, врачи, жрецы и те были подтянуты – выглядели молодцевато. Никто бы не ошибся, если бы, взглянув на эту армию, сказал, что она непобедима, что нет в настоящее время силы в Римской республике, способной сломить ее. Лучше всех это понимал сам Сулла. Он ехал позади второго легиона, окруженный надежными сателлитами и преторианцами. Находясь в середине войска, Сулла одинаково мог управлять авангардом и арьергардом и не менее успешно – флангами. И пешие и конные части постоянно находились возле командующего, и Сулла был в курсе всего, что делалось во всем войске.

Он ехал внешне спокойный, даже улыбающийся. Легким жестом ободрял случайно сбившегося с шага бывалого воина. Сулла неукоснительно придерживался замечательного, с его точки зрения, правила: не стеснять воина без особой нужды, не пугать его показной строгостью, если цель – дисциплина – может быть достигнута иными путями. Неимоверная строгость, царившая в римских когортах, была известна во всем мире. Усугублять эту дисциплину Сулле не хотелось. И он, несомненно, поступал правильно. Это подтвердили дальнейшие события, которые начались здесь, в Кампанье, продолжались в Греции и Малой Азии и вновь завершились на этом же самом месте, словно бы замыкая сакраментальный пифагорейский круг.

Погода стояла не особенно жаркая. На ярко-синем небе блистали белые облачка, подобно динариям, увеличенным во много тысяч раз. С моря дул прохладный бриз. Солнце грело спину. Среди облачных динариев маячил тонкий серп луны.

На коротких привалах маркитанты разносили вино, оливы и пресные лепешки. Солдаты шутили и смеялись.

Не обходилось дело и без игральных костей: присев на корточки, солдаты испытывали свое игрецкое счастье. Разве это плохо – выиграть несколько сестерциев? Не беда, если и придется достать из кошелька даже несколько динариев: на то ведь и игра!

Доморощенные поэты, улучив минуту, сочиняли стишки для красавиц, которых пошлет им судьба в огромном Риме. Не было еще случая, чтобы кто-нибудь пожаловался на недостаток женских чар в римских кварталах. Ежели тебя обойдет стороной возвышенная любовь со стишками, слезами расставания и поцелуями, то наверняка не минует тебя другая, которая достанется за верные динарии – настоящие солдатские деньги. А ежели Рим не сдастся добром? Тогда, считай, и женщина – твоя военная, бесплатная добыча, если даже военачальники и начнут притворными речами осуждать тебя… Дело только в личной предприимчивости: лопухам не стоит рассчитывать на что-либо путное – пусть они лучше уступят место более энергичным и сметливым. Ведь война есть война!