Сущность Эф
Шрифт:
А теперь тянуть и откладывать нельзя уже, не осталось лет, раз-ЛЕТ-елись, вот теперь надо лето искать и сделать что-то, чтобы не кончалось оно, лето. ТИМ достал чертежи, которые надо было достать давным-давно, собрал что-то из остатков материи, еще не разорванной концом света. А разломать недостроенную машину на этот раз некому, потому что нет никого. Почти получилось – осталось только изогнуть пространство и время, вот так, сильно-сильно, а потом…
…ТИМ оглядывается, куда он попал, а где машина его, а нет машины, ничего нет, рядом что-то большое, огромное, что притягивает ТИМа, но не горячее, ТИМ даже вспоминает – грунт, из грунта пробивается что-то тонкое, гибкое, непонятное, ТИМ отчаянно пытается нащупать воспоминания – воспоминаний нет…
…да кому они вообще нужны, воспоминания эти.
Никому не нужны, потому что ТИМ умирает – ТИМ не знает, сколько проживет без своей машины, но уже догадывается – всего-ничего. ТИМ оглядывается, ТИМ смотрит, ТИМ ищет…
А вот.
Машина.
Совсем рядом.
Ну, не совсем машина, ну почти-почти-почти машина. Осталось только чуть-чуть подправить, вот так…
И все.
И можно лето забирать. Вот ТИМ лето и забрал, теперь у ТИМа лето свое…
– Это ты лето забрал?
ТИМ смотрит.
Слушает.
ТИМ уже и не помнит, как это – слушать, ловить волны воздуха…
– Это ты лето забрал?
ТИМ напрягает память, высасывает оттуда воспоминание, вот же, вот…
Я.
– А ты злой! Злой ты! А ты лето… лето…
ТИМ вспоминает. Говорит:
– Хочешь… хочешь, я тебе лето подарю? Выбирай любое…
Спохватывается – когда Тимка хлопает в ладоши, раз, два, три…
Лета – у-ЛЕТ-а-ют.
Все.
Разом.
Этот гонится за летами, не может догнать, где ему, сил-то у него не осталось, когда лета его покинули, вот и тает он, тлеет…
И Тимка посреди двора один остался. Ждет Тимка лето, а где оно, а нету, а…
И говорит:
– А хотите, я вашим летом буду?
И стал Тимка летом. Люди оглядываются, смотрят, а где Тимка, а Тимки нету, а вместо Тимки – лето, нет, не так, – лето-о-о-оо-о! – и нет, даже не так – ЛЕТОО-О-О-О-О-О-О!
Боу
Солнце клонится к закату.
Ветер гонит по опустевшему полю последние колоски. Кто-то подхватывает колосок – пока еще не село солнце, пока еще можно.
Люди спешат в город, все, все, все – и пешие, и конные, и на повозках, и кто как.
На воротах черепа скалятся, в черепах огоньки горят, отпугивать тех, кто там, там…
Подступает к городу седой туман осени, стелется по холмам, а в город не заходит, в город туману нельзя.
Люди жгут костры, жарят быков, барашков, пьют вино, ребятишки резвятся, кто постарше, пугливо смотрят на туман на холмах, приглядываются, не мелькнет ли там что-то чуждое, нездешнее, недобрые чужие огни. Старики молодым рассказывают, что в эту ночь за ворота выходить нельзя, безвременье унесет.
Ночь наступает.
Кончается осень.
Кончается время людей.
Боу закрывает уши ладонями.
Кричит – срывается на визг:
– Не надо, не надо, не на-а-а-до!
Боу рыжая.
И волосы у Боу до плеч.
Прохожие останавливаются, оборачиваются изумленно, кто-то даже подходит, с вами все в порядке – Боу растирает виски, хочет позвать на помощь, тут же спохватывается, широко улыбается, нет, нет, все хорошо.
Боу пятнадцать лет.
У Боу джинсики розовые.
У Боу рюкзачок за спиной, а на нем британский флаг.
Так-то.
Тянутся, тянутся по холмам седые туманы.
Ветер гонит на опустевших полях последние колоски.
Люди спешат домой, заезжают в гараж, опускают ворота. Зажигают свечи в резных тыквах, разводят огонь в каминах. Из витрин смотрят скелеты в ведьминских колпаках, разноцветные надгробия, резные тыквы, народ скупает ведьмины пальчики, по улицам ходят люди, залитые красной краской…
Стемнело.
Кончилось время людей.
Пол прислушивается.
Пол это не тот, который напротив потолка, – это его зовут так, Пол.
А полностью Паулин.
В честь одного Паулина известного.
Вот он прислушивается. И говорит:
– Еще одна… где-то тут… рядом…
Боу замирает.
Пытается понять, что она видит, – не понимает. Смотрит на набережную, а что такое, где Большой Бен, нет Большого Бена, а где Парламент, и Парламента нет, вместо Большого Бена возвышается причудливая башня, а на ней трилистник.
Боу спешит прочь, сворачивает туда, где Глаз Лондона, а нет никакого Глаза, а дальше лестница поднимается, кажется, в самые небеса.
Боу бежит прочь, Боу торопится, Боу огибает прохожих, чего они так на Боу уставились, ну еще бы, здесь никто так не одевается, это Боу одна такая вот… в джинсиках, и рюкзак у Боу с британским флагом – больше ни у кого такого нет.
Боу бежит, впечатывается с размаху в стену, ай, ах, откуда здесь стена, только что никакой стены не было…
Оглядывается.
Вот он, Большой Бен, на месте.
И Глаз на месте.
Все при всем.
– Пусти…
Боу делает вид, что не слышит.
– Пусти-пусти-пусти!
Боу зажимает уши.
И Боу кричит:
– Пусти-пусти-пусти!
Это не одна Боу, это разные Боу. То Боу, которая живая, по городу идет, джинсики у Боу и рюкзачок. А то Боу, которая мертвая, уже две тысячи лет как. Вот она и кричит:
– Пусти! Пусти-пусти-пусти!
А Боу не пускает.
Спешит домой, прячется за дверью, маму обнимает, чмоки-чмоки, и наверх бежит, в комнату к себе, падает на кровать, в подушку лицом зарывается, не слышать, не слышать, не слышать…