Чтение онлайн

Моя юность вынудила меня принять меры, которые тогда казались уместными. Я руководствовался не столько медицинскими соображениями, сколько глубокими чувствами, и теперь я понимаю, что к ним примешивались и другие мотивы. Разумеется, вы имеете полное право прекратить общение со мной. Но уверяю вас, мной движет лишь стремление выполнять торжественную клятву, которую я дал, когда ушел из Университета Западного побережья.

Шнайдерман не вернулся на восток. Он возглавил отделение государственной психиатрической больницы недалеко от Санта-Барбары. Однажды он получил короткую записку из Лос-Анджелеса.

Мой дорогой Гэри, прошу простить мое молчание. То была реакция старика, который забыл страсти и ошибки своей юности. Вы согласитесь встретиться со мной в Лос-Анджелесе? Пожалуйста, дайте мне знать.

Она была подписана доктором Вебером.

Однако через три недели доктор Вебер скончался от инсульта. Шнайдерман не пришел на похороны, потому что не смог взять отгул из-за обязанностей на работе. Он вспомнил о фотографии доктора Вебера из школьного ежегодника, нашел ее, увеличил, вставил в рамку и повесил на стену за своим столом. Однажды днем он посмотрел на нее и задумался, возможно ли найти выход из жизненных лабиринтов, и почувствовал, как по щекам текут слезы.

В течение дня Шнайдерман присматривал за отделением и помогал другим. В больнице не хватало персонала. Многим пациентам так и не поставили правильный диагноз, и Шнайдерман боролся с законодательным собранием штата за финансовую помощь и официальную реформу. Также ему на удивление быстро удалось повысить уровень безопасности. Во всей Южной Калифорнии только в его отделениях за два квартала этого года не было зарегистрировано ни одного случая изнасилования, избиения или попытки самоубийства.

Многие медсестры и персонал задавались вопросом, зачем такому блестящему молодому врачу работать в государственном учреждении.

Шнайдерман тихо постучал и открыл дверь.

– Доброе утро, Карлотта, – мягко поздоровался он.

– О, доброе утро, Гэри, – ответила она, скромно запахивая халат у горла.

На ее лице появились маленькие морщинки – вокруг глаз и в уголках губ. Но в нем чувствовалась жизненная сила. Та самая звериная, но умеренная грация. Именно это лицо тысячу раз всплывало в его снах.

– Я слышал, ты плохо спишь, – сказал он.

– Ну да, – призналась она. – Снотворное оказалось слишком слабым.

– Я пытаюсь снять тебя со снотворных, Карлотта.

– Мне становится страшно… совсем немного.

Шнайдерман улыбнулся. Он посмотрел на нее серыми, искрящимися глазами.

– Я бы хотел встретиться после завтрака, – сказал он. – Можно прогуляться по саду.

– Да. Будет здорово.

Гэри закрыл дверь. Две медсестры ему улыбнулись. Ходили слухи, что у Шнайдермана среди пациентов была любимица. Он был таким собранным, даже резким при нарушении дисциплины и его установок. Но не в палате 114-Б, Карлотты Моран, параноидальной шизофренички, – когда доктор открывал эту дверь, то сразу смягчался, от него исходило какое-то сияние, и он снова становился почти что мальчишкой, полным энтузиазма и чувства юмора.

Шнайдерман быстрым шагом направился в свой кабинет. Группа репортеров пришла осмотреть помещение. Большинство психиатров ненавидели такое вмешательство. Но Шнайдерман приветствовал и даже поощрял. Он хотел, чтобы государственная помощь психически больным людям стала общепринятым фактом.

Перед обедом он встретился с Карлоттой.

– Я получил письмо от твоей матери, – сказал Гэри.

– Да?

– С детьми все в порядке.

– Замечательно, – отозвалась женщина.

Сегодня она казалась рассеянной. Обычно в течение дня она реагировала инстинктивно, как нормальный человек. Только к вечеру она становилась такой – отстраненной, а затем испуганной.

– Ты бы хотела их увидеть? – спросил он.

– Да. Но сначала я хочу поправиться.

– Я могу организовать визит.

Карлотта улыбнулась, прикрывая глаза от жаркого солнца. Трава была зеленой, ее поливали ряды ленивых опрыскивателей. Рядом под присмотром играли дети, их смех звучал ясно и тепло.

– Возможно, скоро, – ответила Карлотта.

Шнайдерман изучал лицо, к которому никогда не прикасался, шею, которую никогда не целовал. И все же, в некотором смысле, он стал ей очень близким человеком, своего рода ангелом-хранителем.

– Я бы хотел уменьшить дозу успокоительного.

– Нет…

– Ты зависишь от них. Мне это не нравится.

– Нет, пожалуйста…

– Совсем чуть-чуть. Понемногу. Это не больно.

– Я боюсь.

– Ты же знаешь, что бояться нечего, – он взял ее за руку и нежно сжал. – Ради меня, Карлотта? Попробуй. Будем каждым вечером уменьшать по чуть-чуть. И посмотрим, что будет.

– Хорошо, – мягко отозвалась она, улыбаясь.

– Что смешного?

– Ты правда обо мне беспокоишься, да?

Шнайдерман покраснел.

– Я твой врач. Кроме того, ты и так все знаешь, я тебе говорил.

– Не стоит. Ты помнишь, что я сделала с твоей карьерой. Из-за меня ты оказался в этой паршивой…

– Я рад быть здесь. Мне нравится моя работа. Правда. Поверь.

– Вы так и не выросли, доктор Шнайдерман. Ты остался таким же маленьким мальчиком. Знаешь, тебе бы жениться.

Шнайдерман покраснел еще сильнее.

– Моя личная жизнь… вполне удовлетворительна.

Они рассмеялись. Когда лучи послеполуденного солнца пробились сквозь листву деревьев над головой, Шнайдерман задумался, не обрел ли счастье каким-то непостижимым, странным образом. То самое, в которое теперь мало кто верил. Еще и в месте, которое большинство избегает, как самых страшных кругов ада. И все же это правда. В некотором смысле – по крайней мере, в течение дня – сейчас, когда они были вместе, на легком ветерке, они не чувствовали беспокойства и нервозности. Они знали друг друга досконально, без малейших недоговорок. Но каждый день Шнайдерман наблюдал за ее переменами как в теле, так и в выражении лица. Карлотта оглядывалась по сторонам. Становилась одержимой растущими тенями. Нервничала. Казалось, она боялась наступления ночи.

Или ждала ее?

Позже тем вечером Шнайдерман, по своему обыкновению, прогуливался мимо палаты 114-Б.

– Как она? – спросил он.

– Слегка беспокойна, – ответила медсестра.

– Она приняла успокоительное?

– Да, сэр. Только пять миллиграмм.

– Да. Отлично.

Шнайдерман осмотрел палаты дальше по коридору. Мальчик, страдавший тяжелой формой аутизма, бился головой о стену. Его пришлось связать, чтобы он не навредил себе. Шнайдерман пытался получить грант, субсидию, что угодно, чтобы выписать мальчика из больницы и обеспечить профессиональный уход, которого тот заслуживал.