Чтение онлайн

Человек устроился в самом низу, возле реки, лениво несущей в Южную Атлантику мутные воды, горбатые льдины и всевозможные рукотворные дары от бабилонской цивилизации – природе, давно уже утратившей в этих краях девственность и стыд. Банки, бутылки, коробки, бумажки, дерьмо, даже мебель – покидали континент «вплавь» или вместе со льдинами – обратно ничего уже не возвращалось. Человек вдруг представил себе брюзжащего Посейдона с метлой в руках вместо трезубца, и засмеялся тихонько. Нет, правда, сколько можно гадить, прежде чем стихиям надоест подтирать за человечеством, этим злонравным и вечноглупым младенцем?

Он привычно примерил на себя мечту о роскошной вилле посреди нетронутой природы, а руки тем временем сервировали стол: на гранит – газету, сложенную вдвое, под нее обязательно подсунуть полиэтиленовый пакет, иначе газета намокнет и расползется по камню тонкой грязью; на нее, поближе к краю, добытую снедь, посредине бутылочку, а рядом стакашек!

Человек с минуту, а то и долее колебался, прежде чем открыть бутылку: уж так ему нравилась эта бутылка: хороший пятизвездочный коньяк, непочатый, а пробка-то на резьбе, а не картонная с фольгой, попил сколько надо – обратно завинтил. Но и само совершенство не вечно, «соточку» все равно выпить придется, для бодрости и пищеварения. Человек крепко захватил пробку опухшими пальцами, указательным и большим, резко повернул против часовой стрелки – легкий скрип со щелчком, нарочито медленно отвинтил пробку до конца и наклонил горлышко к стакану. Главное – вовремя пальцем горлышко прижать к стаканной стенке, и тогда бутылка дрожать не будет и мимо не прольется. От так… именно соточку, не больше. И заесть… Казалось, можно было бы и погодить с едой, человек был опытен и знал, что вслед за теплом в желудок и балдой в голову – придет алкогольная сытость, когда уже ничего не хочется жевать и глотать из съестного… Но – нельзя, надо питаться, надо переваривать и… – тово… удобрять землю-матушку… Иначе ее тобой удобрят раньше срока. На самом-то деле человек понимал, что ему-то как раз не суждено стать органикой и гумусом, потому что умерших бродяг и бомжей отвозят в крематорий, а из «фабричного» пепла – какое удобрение?

А есть расхотелось очень быстро: сосиску, лилипутскую цыплячью ножку и один хлебец он съел – замутило с отвычки, а оставшиеся хлебные куски он покрошил в воду – тотчас завизжали, заметались вокруг бесцеремонные чайки… Жрите, пользуйтесь моей добротой. Мне хорошо – и вам пусть так же будет, хоть вы и отвратные, хуже гарпий.

Коньяк и солнце ударили в голову, но не по злому а так, добродушно, почти нежно…; задница перестала чувствовать холод гранитных ступенек, прямо в открытые глаза из водной ряби заползла неторопливая дрема… Муха жужжит, откуда взялась?..

– Ты что, козел, борзоты объелся, а? Турист, что ли?

Удар пришелся на правый локоть и рикошетом в ребра, такой сильный, что едва не сбросил человека в ледяное крошево. Человек неуклюже спохватился, принялся было карабкаться вверх по ступенькам, подальше от воды, но в лицо ему ткнулась резиновая дубинка, заставила замереть и чуть отъехала назад, то ли для нового удара, то ли боясь запачкаться в кровавых соплях.

– Я тебя спрашиваю, обсос! Какого хрена тут расселся?

– Понял. Все, уже ухожу, господин начальник…

– Стоять. – Следующим шаркающим пинком полицейский смел в воду газету с остатками снеди и раздвижной стаканчик. – Что за пазухой?

Вот оно, самое страшное…

– Ничего нет. Рубашку вот хотел сполоснуть, а то гниды замучили. Отпусти, начальник, я не хотел… – Иногда упоминание о вшах решает все проблемы, вот и здесь вроде бы помогло…

– Чего ты там не хотел, козлина? Весь город загадили, пидорасня вшивая! Раздавлю, гниду! Пшел… Это еще что?

Третий пинок металлической подковой пришелся по бутылке с коньяком и она разбилась.

Мокрым холодом протаяла бесценная жидкость сквозь ветхую одежонку, начав с ушибленных ребер, по животу и вниз, к ноющему от ужаса паху…

– А, козел! А говоришь – ничего! За вранье – утоплю, падаль…

Есть такая порода людей, которым твоя боль, твое унижение – бальзам, лекарство, на короткое время исцеляющее их души, исковерканные кем-то и когда-то. Обманчиво это лекарство, действует недолго и добывается только из тех, кто оказался слабее и беспомощнее, чем они… Но зато и радость от него горячая и острая: ничем ее не заменишь, ни сексом, ни жратвой… Тот, кто хотя бы однажды распробовал на себе эту подлую сласть в полную меру – тот подсел на нее и протух навеки и пропащая душа его обречена почти без передышек корчиться в личном аду, пока не разрушится вместе с телом.

Человек привычно втянул голову в плечи, прикрыл локтями левую сторону груди, чтобы ботинок не впечатал острые осколки в живот и ребра…

– Не надо, начальник, не бей… – и удары прекратились почему-то.

– Вставай, показывай, что там у тебя было. Живо, живо…

Человек, кряхтя, встал с коленей, осторожно стал выгребать стекло.

– Ну-ка, поверни сюда, этикеткой… Ого. Давай, дед, суй его, осколок этот, в карман и двигай со мной, в отделение. Потеряешь или выбросишь – затопчу, в блин раскатаю.

– Отпусти, начальник, пожалуйста…

– Может и отпущу, когда расскажешь, где научился на такие коньяки зарабатывать.

– Да это просто пузырь я нашел с винтом, закручивать удобно, а там на самом деле халка, я туда собрал.

– Угу, ага. Котам на помойке будешь яйца вертеть, а то я хороший запах от параши отличить не умею. Иди, говорю…

Делать нечего, пришлось идти.

В обезъяннике уже сидело двое бомжей, таких же потрепанных и старых. Они принюхались и завели было разговор, но человек был, мягко говоря, не в настроении и предпочел отмолчаться. Стекляшку с куском этикетки он побоялся выбрасывать, хотя умом понимал – надо бы. Но страх перед дубинкой и властью оказался сильнее.

– …Поджог и грабеж, папаша. Чо-нить желаешь добавить?

– Многовато, господин лейтенант, не было ни того, ни другого. Сам же видишь – не грабитель я.

– Вижу, что ты подонок и окурок жизни. Надо еще проверить «глухари»: не ты ли последний год маньячил в Центральном парке?

– Ну зачем вы так, господин лейтенант. Ведь я ни в чем не виноват, я клянусь…

– В парашном отсеке будешь теперь клясться. На парашу и на коровную мамашу. Где взял бутылку?

– Подарили. Сегодня утром.

– Врешь. Хорошо… Кто подарил, когда, при каких обстоятельствах?

Не стоило выдавать Нигера, ни к чему хорошему это бы не привело, уж это точно. При любом развитии событий, в составе группы наказание будет крепче: если сажать вздумают – срок длиннее навесят, если просто покуражиться – сами изобьют и меж собой стравят непременно… Признаваться никак нельзя, но и мученика из себя строить… Стыд – не дым… Тот случай, когда глаза не выест, надо спасаться… О, Господи, как я успел дожить до такого позора… Лишь бы только…