Чтение онлайн

Петька сдернул с жерди выгоревшие до белизны техасы и стал натягивать их на себя, прыгая то на одной, то на другой ноге.

— Остап, а что как мы его на барабан поставим? — сказал Остапу Браге Сосна, оценив рост и верткость его внука. И спросил Петьку: — Ты на барабане никогда не пробовал?

— А чего на нем пробовать? Бей дробь, лишь бы в такт, — дернул черным от загара плечом Петька.

— Но-но — лишь бы в такт! — осадил внука Остап Остапович. — Потому-то ты все песни на один мотив тянешь, а что за мотив — не поймешь. На вот тебе бумажку и бегом! Одна нога тут, другая там.

— А ну, Остап, как возьмем мы его с собой? — вновь предложил Сосна. — Все ж барабанщик будет. Ты в каком классе? — спросил он Петьку.

— В девятый перешел, — ответил тот и спросил: — А куда возьмете?

— На кудыкину гору, — усмехнулся в длиннющие усы Остап Брага. — Потом узнаешь. И возьмем, если ни отцу, ни матери не сболтнешь. А так не возьмем.

— Зачем, я сболтну? — удивился Петька. — Разве, деда, у нас с тобой мало от них других секретов?

— Тогда беги живо, — махнул ему рукой Остап Остапович.

Остап Брага принес из погреба оплетенную бутыль прошлогоднего яблочного вина, и они с Митрофаном Сосной выпили по кружечке. Когда пришли трое «надежных», а за ними и весовщик топливного склада Лебеда, Остап Остапович и им налил по кружечке. Потом «надежным» все объяснили, они все поняли, и Сосна повел их в клуб, чтобы каждому выдать по музыкальному инструменту. Пока еще Сосну от руководства оркестром никто не освобождал, ключей от комнаты, где хранился духовой инструмент, никто не отбирал, а стало быть, он мог распоряжаться этим инструментом по собственному усмотрению.

В половине третьего весь оркестр (пятеро с трубами, Лебеда с кларнетом и Петька с барабаном, но не с тем, каким владел Миша Капка, а с гораздо меньшим) был полностью готов к выезду. Расположившись в саду на травке, музыканты отдыхали в ожидании «Волги» из Вишняков. Оплетенная бутыль, какую Остап Брага перенес из своего сарая в сад Митрофана Сосны, была пуста и наполнить ее было нечем, так как в погребе у Браги подчистую иссякли все прошлогодние запасы.

Митрофан Сосна сидел на траве, скрестив по-турецки ноги, по-турецки посасывал трубку и давал последние наставления.

— Смотрите ж, хлопцы, чтоб все было, как договорились, — предупреждал он. — Мы, трое играем: я, Остап и Лебеда, а вы, значит, того… Только ж, смотрите, раздувайте щеки как следует… И не забудьте, в каком порядке за гробом пойдем. Мы с Остапом — с боков, альт и тенор — в середке, Лебеда — за нами, а Петька замыкает. И не бойся, Петька, сразу такт лови — и пошел… Может, еще разок прорепетнем?

— Не надо, — отмахнулся грузчик маслозавода Ванька Окунь, самый расторопный из троих «надежных». — В клубе уже пробовали и получалось. И там получится.

В три часа машины не было. Не было ее и в четверть четвертого. Если бы не внушительный задаток, можно было бы предположить, что бывшие друзья Митрофана Сосны сыграли с ним злую шутку, подослав к нему тех женщин с выдуманной историей про почившего в бозе попа. Но пять красненьких задатка гнали прочь всякие сомнения.

В половине четвертого за воротами загудел клаксон, и музыканты заспешили на улицу. Из голубой «Волги» вылез представительный мужчина в траурной черной рубашке и в черных очках.

— Извините за опоздание, — любезно сказал он. — Заблудился на проселках и пришлось поплутать.

Он снял очки и одним взглядом сосчитал музыкантов.

— Семеро и я восьмой?.. Да-а… — покачал он длинноволосой головой. — Ну ничего, как-нибудь доедем. — И распахнул все дверцы: — Втискивайтесь, товарищи!..

Доехать они доехали. Правда, сидели кто на чем и кто на ком, и сильно намяли друг другу бока и отдавили ноги. К выносу тела из дому опоздали. Покойника уже вынесли для прощания на воздух, и гроб стоял на длинном столе возле цветущих алых георгин. Народу собралось тьма: и во дворе и на улице. Двор в основном заполонили старухи в черном, молчаливые, с неживыми лицами, — видимо, прихожанки местной церквушки. Молодые — мужчины, женщины, девчата и даже дети — толпились на улице за воротами. Этих, должно быть, привело сюда любопытство, вызванное странным завещанием усопшего батюшки. По двору, сплошь усыпанному живыми цветами, похаживал тщедушный старец в черной рясе, с восковым лицом, — скорее всего, дьячок этой же церквушки. О чем-то шептался со старухами.

В гробу лежал рослый мужчина, совсем не старый, черноволосый, гладко выбритый, в сером костюме и белой рубашке, и ничто, решительно ничто не указывало на его причастность к церкви. И если бы не божьи старушки во дворе да не дьячок, похаживавший возле гроба и топтавший ногами раскиданные по земле цветы, да не деревянная церквушка с позлащенной маковкой, возвышавшаяся рядом с домом, то в подобное вообще невозможно было бы поверить.

Оля, приходившая утром к Сосне и давшая ему пять красненьких задатка, тоже была здесь. Увидев Сосну, она подошла к нему и сказала:

— Вы погуляйте трошки. Сейчас машина от сельсовета придет, тогда, наверное, грать будете… А лучше я у Валерьяна Павловича спрошу, как сделать. Почекайте трошки. — И ушла в дом, в котором и двери, и окна, и чердак — все было настежь распахнуто.

Пока Сосна с Брагой и Петькой стояли и ожидали Олю, подошли задержавшиеся в уличной толпе весовщик Лебеда с кларнетом и Ваня Окунь с трубой. И стали рассказывать им о том, что узнали и услышали. Оказывается, батюшка, давно схоронивший матушку, вел далеко не богочтенную жизнь. Был вертопрах и выпивоха, раскатывал на своей «Волге» по селам, волочился за молодицами, выбирая для этого дальние села, где его не знали и где он выдавал себя то за фельдшера, то за лесничего. У него и там и сям детки растут. Он по месяцу службу не правил, поручал это дело дьячку. И частенько вроде бы хвалился, что вот когда он помрет, тогда-то все и ахнут, а черти в аду так взбесятся, что сами в кипящую смолу попрыгают. Умер же он по собственной дурости. В пятницу приехал откуда-то средь ночи на «Волге» да, видать, был крепко пьян. Из машины не вышел, заснул в ней, а двигатель не выключил. Вот и надышался газом, да так, что утром его мертвым обнаружили.

Дьячок, проходя мимо, зыркнул на них совиными глазками и загундосил:

— Какое непотребство свершилось… Какое непотребство…

С крыльца спустилась Оля, сказала, чтоб они сыграли, но негромко, а потом чтоб зашли в дом. Митрофан Сосна увел своих за цветник с георгинами, подальше от дьячка и божьих старушек, две из которых уже подобрались к самому гробу и, прилипнув к нему, что-то шептали.

Стоя за высокими георгинами, они сыграли похоронный марш. Митрофан Сосна и Остап Брага умело вели свои партии, Петька в лад постукивал на барабане. И хотя весовщик Лебеда пер не туда, а остальные «надежные» только надували щеки, делая вид, что дуют в трубы, все равно получилось хорошо, и некоторые женщины, услышав музыку, сразу начали плакать. Потом люди отхлынули от ворот, пропуская въезжавший во двор грузовик, оплетенный по бортам зеленой хвоей и яркими цветами. Митрофан Сосна сделал знак кончать игру и повел своих музыкантов в дом, как велела Оля.