Чтение онлайн

В светлых, мудрых аквамариновых глазах Филатова была совсем другая доброта. Очень интересно, что В.П. Филатов не любил, чтобы ему рассказывали о тех слепых и полузрячих, которых ему предстояло оперировать!.. «Вот, — говорил он, — вы хорошо рассказали мне о таком-то (или о такой-то), я вас слушал с интересом, даже с волнением. Но эта моя «добренькая жалость» только мешает мне! Завтра я подойду к операционному столу, — передо мной будет лежать человек с накинутым на голову покровом, в котором прорезано лишь круглое отверстие для оперируемого глаза. Этот глаз — вот все, что я вижу. Вот все, о чем я должен думать, должен все знать, все предвидеть. А жалостливые мысли о его семейных неурядицах, служебных неприятностях — они только отвлекут меня от главного и единственного: от операции, которую я хочу и обязан произвести как можно лучше! Если вы хотите оперировать хорошо, научитесь отсеивать второстепенное — все то, что, может быть, возбуждает ваше сочувствие, но нарушает вашу собранность и готовность к действию».

Все эти высказывания В.П. Филатова относились только к самому моменту операции. Но сколько участия, активного, доброго участия, проявлял В.П. Филатов к своим больным уже после того, как они были оперированы! Один бывший слепой, прозревший после пересадки роговицы, рассказывал мне: прозрев, он уехал из Одессы в другой город и поступил там на работу. Он попал в сырое помещение, там шел длительный ремонт, в воздухе носилась и попадала в глаза известковая пыль; вновь обретенное зрение начало слабеть. Узнав об этом, В.П. Филатов немедленно выписал его в Одессу, снова упорно и настойчиво лечил, пока не восстановил у него 100 процентов зрения. А после этого уже не отпустил его обратно в тот город, где ему было плохо, а устроил на работу в Одессе. Таких рассказов о доброте Филатова я слыхала много. И чему же, как не высокой гуманности советского ученого В.П. Филатова, обязан весь мир пересадкой роговицы при бельмах? Ведь именно то, что Филатов действенно пожалел слепого Грушу, именно это и вернуло вновь интерес ученого к этой операции, в то время пришедшей уже было в забвение!

Наконец, еще один случай из жизни Филатова.

Очень давно — еще в царской России — жила девушка, красавица и замечательный человек. Ее любили, как иногда бывает, двое. Она любила, как всегда бывает, только одного из них и собиралась выйти за него замуж. Отвергнутый нелюбимый подкараулил девушку на улице, остановил ее, отвел в сторону и задал ей, как говорится в таких случаях, «последний вопрос:» выйдет ли она за него замуж? Девушка ответила то, что отвечала ему и раньше: нет. Тогда нелюбимый плеснул ей в лицо серной кислотой.

Девушка ослепла на оба глаза. Ее лицо превратилось в оплошной комок от рубцов, от ожогов. Даже рот зарос настолько, что его пришлось прорезать снова — для приема пищи.

Родные увезли девушку в Париж. Тамошние светила развели руками: ничего сделать не можем. Единственное, что можно было сделать, и они это сделали, — нашили ей на лицо, как полумаску, лоскут кожи, который скрыл это страшное свидетельство подлого собственничества, закрыл от людей горестное зрелище выжженных глаз. Считалось это тогда чудом пластической хирургии.

Шли годы. Девушка потеряла родных. Негодяй, совершивший в отношении ее преступление, худшее, чем убийство, получил легкое наказание (тогда к таким преступлениям, совершенным под влиянием страсти, «аффекта», относились снисходительно, приговаривали часто к одному только «церковному покаянию»). Отбыл наказание — и о девушке, которую так любил, не вспомнил. Но — увы! — любимый тоже забыл о своей любви… Родные девушки умерли, она осталась одна. Жила мужественно — научилась писать на машинке, этим заработком себя и содержала.

Не знаю, от кого узнал о ней Филатов. Он вызвал ее к себе в Одессу, в институт. Там он прежде всего занялся ее глазами. Но до них нельзя было добраться: кожаная «полумаска», нашитая некогда на верхнюю часть ее лица, приросла к нему! В.П. Филатов решил «открыть» эти глаза, истончая кожу над ними посредством трения, — так дети стирают верхние слои бумаги с переводных картинок. Это заняло много времени, но удалось. Из-под наросшей кожи появились глаза, и, что замечательно, в них оказалось сохраненным светоощущение: слепая отличала свет от тьмы. Для зрячих это даже не очень понятно, но для слепых — это много, это огромно. Из-за одного этого стоило проделать всю ту кропотливую долгую работу, какую не поленился проделать Филатов. Он пошел дальше, он надеялся, что слепым глазам удастся вернуть хоть крупицу зрения. Но прежде всего необходимо было приделать к глазам веки. Их сделали из кожи самой слепой, а для того, чтобы новые веки не приросли к глазам, их «подбили», как подкладкой, слизистой оболочкой, взятой изо рта у самой больной. Дальше — «ей сделали лицо»: нашили, сантиметр за сантиметром, на обезображенные участки лица лоскутки кожи, взятые с рук, плеч, груди… «Скоро сказка сказывается…», — это заняло здесь несколько строк. Но это составило не меньше, чем 50 операций!

Все это сделал В.П. Филатов…

Товарищ, вы все еще спрашиваете, был ли он хороший человек, любил ли он людей?

Он был великий ученый и человек великого сердца. Я говорю это тем же торжественным «дымчатым» голосом, каким говорят о В.П. Филатове все люди, имевшие счастье его знать.

— Да… — сказал окулист Григорий Борисович и, помолчав, опять повторил: — Да…

Почему «да»? Я ведь не спрашивала у него ни «да», ни «нет»!

— Катаракта моя… — напомнила я не слишком уверенным голосом. — Как она, Григорий Борисович?

— Созрела. В правом глазу — меньше четырех процентов зрения…

И хотя сказал он это так же неопределенно, как раньше произнес свое «да», я все-таки от души обрадовалась: созрела моя катаракта! Словно была я закована в цепи и слышу: пришли разбить их… Разобьют, — я выйду из подземной темницы. («Темница» — удивительное слово, — в нем плотно, емко спрессованы и неволя и мрак, «темница» означает и тюрьму и слепоту.)

«Вот сейчас, — запрыгали во мне мысли, — ну, не сейчас, конечно, но очень скоро, отвалят камень, забивший для меня выход из темной ямы!»

Григорий Борисович все молчал. Мысли мои успели молниеносно слетать в прошлое — на расстояние в 20 лет назад! Тогда я допытывалась у академика В.П. Филатова:

— Владимир Петрович, что произойдет раньше: ослепну ли я до того, как помру, или, наоборот, помру раньше, чем ослепну?

— Вы забыли, — ответил он мне тогда мягко, — кроме основного заболевания ваших глаз у вас есть один положительный ресурс: катаракты, созревающие на обоих глазах. Когда созреют, их удалят, и вы снова прозреете. Во всяком случае, к вам вернется хотя бы частичное зрение.

Много лет я ждала исполнения этого пророчества. Ждала и надеялась. Чем хуже я видела в последние годы, тем ближе, казалось мне, избавление от слепоты, выход на свет… Значит, созревают мои катаракты!..

— Четыре процента зрения? — переспросила я у Григория Борисовича. — Можно оперировать?

Григорий Борисович молчал. И я вдруг почувствовала, что он не разделяет моих радостных надежд! Выражения его лица я уже не различала отчетливо, — куда с моими четырьмя процентами! Но настроение чувствовала безошибочно. Он не радовался, нет, — он был огорчен.