Чтение онлайн

На другом конце деревни живёт его семья, а он ночует то там то здесь, у своего приятеля, вечно страдающего похмельем.

Пьяны они были оба с пятого марта, но в политическую подоплёку этого обстоятельства я не верил.

Через день Юнттиле надевает для солидности свою старую рубашку с петлицами лесника и начинает развозить на тракторе хлеб по окрестным деревням.

Друг его работает грузчиком.

Сегодня я несколько раз просыпался от раздумий — ехать ли вглубь Карелии, или отправиться с Юнттиле. Он так и не пришёл ночевать, и я было подумал, что он уехал без меня.

Выбежал на улицу, доехал на попутке до запертой двери магазина.

Нет никого.

И нет ничего мучительнее сознания, что тебя не взяли, про тебя забыли. Случайно, через пять минут, я встретил на дороге трактор Юнттиле, и он, улыбаясь, сказал мне, что поедет после обеда и обязательно возьмет меня с собой.

Тогда я вернулся в дом его друга. Стали мы говорить о жизни, ломая корочку хлеба, преломив её, как библейский святой хлеб. И говорили мы о жизни и судьбе. От друга Юнттиле ушла жена, он болеет чем-то более серьёзным, чем утренняя сухость в горле, пьёт каждые полчаса непонятные таблетки и читает на ночь толстый партийный роман.

Только что он, протерев свои интеллигентские очки, ушёл на склад.

Сейчас они приедут со склада и повезут меня.

Куда-нибудь.

Пока же я сижу на сосновых чурбаках и сочиняю сказки».

Я долго ехал в прицепной тракторной телеге, сидя на слое старых ценников, потом пересел в кабину и услышал рассказ о тяжкой судьбе моего финна, отсидевшего восемь лет по трём совершенно пустяковым делам.

Наконец мы ударили друг друга по рукам и простились. Спрыгнув на песчаную дорогу, я подтянул лямки рюкзака, сделал несколько шагов и оставил моего знакомца в воспоминаниях.

К вечеру пришёл в Деревню у Озера.

Там навалилась на меня холодная ночь без комаров. В небе происходило струйное движение невидных в темноте облаков.

Я подкинул дровишек в костёр. Сосна заполыхала, и я открыл, что писать можно и в свете костра. Это была большая удача.

Настало было хмурое утро, холодное и ветреное. Затащив рюкзак в лес, я укрыл его полиэтиленовой плёнкой и пошёл гулять. На старом погосте, в окружении десяти могил, вдруг обнаружил новую часовню.

Часовня та была срублена одним московским писателем, жившим в прошлом году на Озере.

Часовня украшена резьбой, а в крышу её врублена головка-шишечка.

Я отпер дверь и помолился вслух. Потом вышел, перекрестился и сел на скамеечку. Стал думать.

Вокруг меня ползали муравьи, хлопотали, перебегали по серому мягкому ягельнику. Бесконечное движение Муравьёв окружало меня. Наконец спустился к Озеру и разговорился с косцами, приехавшими из дальней деревни.

Их было четверо — одна семья — старик, его жена и двое сыновей, один мне ровесник, другому лет одиннадцать.

Старик-карел бормотал:

— У нас нарот хороший, хороший, да… А там, в Архангельск-от области — нет. Попросишь напиться — проходи, скажут, хозяйна дома нету… Вот как… А у нас нарот хороший…

Попил, именно попил, а не поел, я с ними ухи, сделанной для экономии времени из сушёной рыбы, и мы разошлись навсегда.

В одной из изб на полуострове, впадавшем в озеро, жил Писатель. Весь день у воды маячила его фигура, а к вечеру я увидел, как он собирал грибы.

Писатель ходил по лесу с большим ножиком, а рядом кругами бегал его сын. Сын указывал отцу на гриб, торчащий изо мха, и тогда Писатель начинал размышлять, оставить ли такую красоту или всё же срезать.

Мой путь лежал мимо него — обратно в Архангельскую область.

Стены соснового леса здесь были изрезаны бороздками, парадоксально называвшимися «ёлочкой», а в остром её углу воткнуты жестяные конуса, куда стекала терпкая смола. Сбором смолы занимались «химики». Химиками в моей стране зовутся спецпоселенцы. Спецпоселенцами же в моей стране зовутся поселенцы подневольные. Им выделялись участки леса, предназначенные к вырубке, и химики проживали там в охотничьих избушках, зарабатывая по пятьсот рублей за сезон — деньги немалые по тем временам.

Деньги эти, впрочем, немедленно пропивались.

Я вошёл в пустую деревню. Выбрав из трёх сохранившихся домов один, огромный, пустой, я ступил в него и скинул рюкзак. В доме было две двери — одна напротив другой, и вот, когда я стоял среди тлена, битой посуды и древесной трухи, они, эти двери, внезапно раскрылись.

Двери раскрылись медленно, первая и вторая, будто кто-то прошёл мимо меня из одного конца избы в другой и вышел — по своему неизвестному делу.

В таком же доме я жил у двух старух. Одна из них бегала зимой за керосином на лыжах, а летом совершала этот путь в два дня пешком. Её сестра смотрела за домом, потому что была младшей — всего лет восьмидесяти.

Попал я к ним случайно, путешествуя по Северу с компанией охотников. Охотники пили спирт из маленьких пластмассовых канистр и много стреляли.

Однажды один из них увидел на ветке какую-то тень и вскинул ружьё. За его двустволкой заговорили автоматические ружья приятелей. Жахнул, наконец, из своего обреза какой-то паренёк. В обрез был вставлен вкладыш под автоматный патрон, и знакомо запахло армейскими стрельбами.

На ветке сидел ястреб-тетеревятник. С первого выстрела ему снесло голову крупной дробью, и он в предсмертной муке вцепился когтями в ветку.

Когда дым рассеялся, мы увидели эти когти — единственное, что осталось от бедной птицы.

Я отделался от моих тогдашних приятелей и через два дня набрёл на остатки деревни с одной обитаемой избой, где жили две одинокие сестры.

И их дом был такой же огромный, со многими дверьми, клетями, подклетами, но не было в нём одного — того праха, который шелестел у меня под ногами. Их дом был живым, населённым.

В ту осень я впервые попал на охоту со своим ружьём и по-детски радовался, чувствуя его тяжесть на шее.