Чтение онлайн

Подошла миссис Барнет с подносом. Она бросила взгляд на красное лицо монсеньора Хольстена, потом на невозмутимое лицо инспектора и, молча поставив перед ними блюдо с жареной рыбой и тарелки с запеченными картофелем и овощами, удалилась.

Когда она отошла, монсеньор Хольстен сделал попытку взять себя в руки. В нем явно шла внутренняя борьба.

— Я попытаюсь объяснить. Тот парнишка, который хотел быть механиком, держал свою мечту в секрете и не хотел говорить о ней отцу. Но сказал отцу Джеймсу. Люди часто доверяют священнику свои тайные мечты, страхи и надежды. Но и мы не идеальны и поэтому можем иногда ошибаться. И наши неудачи объясняются неготовностью примириться с обстоятельствами. Мы не можем творить чудеса, даже если их ждут от нас. Мы также не можем свидетельствовать перед судом и рассказывать о тайнах, которые нам доверили. — По глазам священника Ратлидж понял, что тот сразу же пожалел о сказанном.

— Вы имели в виду, что отец Джеймс хранил тайну, связанную с преступлением?

Монсеньор Хольстен поднес салфетку к губам, как будто оттягивая время и подыскивая нужные слова.

— Я еще раз вам повторяю — уверен, что отец Джеймс не вел двойную жизнь. Я могу в этом поклясться на вашем суде. А что касается признаний прихожан на исповеди, он унес их с собой в могилу. Он никогда меня не посвящал в них, только в тех случаях, когда считал, что я могу помочь. Но я не могу понять, почему вы так упорно расспрашиваете об этом, хотя у вас сидит в камере человек, подозреваемый в убийстве. И почему вы считаете, что я не верю в его вину? Вы со мной недостаточно откровенны.

Хэмиш тут же отозвался: «Он не хочет, чтобы ты прекращал поиски».

Ратлидж помолчал, внимательно глядя на монсеньора Хольстена.

— Говорил когда-нибудь отец Джеймс с вами об Уолше? Что происходило на фронте или после войны?

— Это имя человека, которого арестовал Блевинс? Нет, никогда не говорил.

— Я спросил, чтобы закрыть эту тему.

И Ратлидж пустил разговор по другому руслу, более приятному. Он уже узнал все, что хотел. Даже ради близкой дружбы с другим священником монсеньор Хольстен не нарушит правил, обязывающих его молчать. Или существует другая причина — он мог заподозрить неладное, заметив странное тревожное состояние отца Джеймса, как заметила и миссис Уайнер. Но боится обсуждать свои подозрения вслух, ведь, если он ошибся, разумнее промолчать и оставить все свои сомнения при себе.

«Он не может рассказать и предпочитает, чтобы ты сам сделал выводы из его недомолвок», — сказал Хэмиш.

Если убийца боялся, что один священник может открыть тайну исповеди другому священнику, то это говорит о том, что он далек от знания правил религии, духовного братства и не является верующим прихожанином церкви Святой Анны. Интересный вывод, надо о нем поразмыслить. У Ратлиджа вдруг появилось чувство, что Блевинс прав в одном — не белый воротничок священника стал причиной его убийства.

Остаток обеда монсеньор Хольстен был задумчив и теперь, когда они беседовали на отвлеченные темы, кажется, вспоминал и взвешивал сказанное, им ранее, а также думал, какие выводы инспектор из Лондона мог вывести исходя из его слов. Когда они поднялись из-за стола, он остановился в дверях, ведущих в холл, и в его глазах можно было прочитать, что он встревожен и переживает чувство глубокой вины.

— Я сведущий человек в вопросах веры и хорошо знаю церковные законы, разбираюсь в малейших их нюансах, сознаю свою ответственность за их выполнение. Отец Джеймс был другим, более приземленным, ближе к людям, всегда глубоко вникал в их проблемы и нужды. Не стремился к карьерному росту и поэтому был всего лишь приходским священником, а я поднялся высоко в церковной иерархии. Если бы он не стал священником, думаю, он стал бы учителем. И прошу, не забывайте об этом, когда станете копать в его прошлой жизни. Вы можете причинить непоправимый вред, сами не понимая этого.

Но Ратлидж понял, что он хотел сказать этими словами — нужно и важно осознавать, что ты собираешься сделать достоянием гласности.

Монсеньор Хольстен продолжал устало:

— Я уже не уверен в том, что чувствовал раньше. Было там зло, в комнате, где его нашли, или мне показалось. У меня могло разыграться воображение, как у вас в ту нашу первую встречу. Как вы заметили по этому поводу, может быть, я пытался таким образом объяснить себе смерть друга. Я даже не знаю, что чувствую в отношении этого Уолша, испытываю ли я к нему сострадание или нет. В первые дни после убийства мною двигало желание действовать немедленно, искать ответы, требовать от властей участия, найти объяснение и мотив. Я был уверен, что все это надо сделать ради памяти убитого, который был хорошим человеком и хорошим священником.

— Вполне возможно, вы были тогда правы, говоря о присутствии зла, — сказал Ратлидж. — Я задавался с самого начала вопросом: почему зло отыскало приходского священника в маленьком, размером с деревню, городе на болотах, на этом заброшенном и заболоченном берегу. Вот ответ на него я и должен найти.

Монсеньор Хольстен хотел что-то ответить, но передумал и вместо этого неожиданно положил руку на плечо Ратлиджа:

— Я вступаю в сделку с вами. Что является большим грехом. Она заключается в следующем: если вы придете ко мне с правдой и я почувствую это — я так вам и скажу, невзирая ни на что.

И ушел, посеяв одно лишь недоумение. Ратлидж добился от него того предела откровенности, на который священник из Нориджа был способен.

Чтобы немного проветрить мозги и не спеша подумать об услышанном, Ратлидж пошел на набережную. Он все пытался понять, почему его так беспокоит яростная защита монсеньором Хольстеном памяти своего убитого друга и духовного брата.

Это мог быть продуманный тонкий ход с целью повлиять на следствие. Он как будто таким образом приказывал: «Не надо смотреть туда, не надо искать здесь. Он ничего дурного не сделал. Вам нечего тут копать». Так умелый кукловод дергает за веревочки, управляя своим строптивым актером, который не желает исполнять свою роль, как надо мастеру.

Если причиной убийства не была тайна исповеди о чьем-то преступлении и не моральное падение самого священника, оставалось вульгарное ограбление.

Или за этим стоит преступление, совершенное давно, но ранее так и не раскрытое?

Хэмиш тут же отозвался: «Мы не знаем, что тревожило отца Джеймса, но не обязательно это было чье-то преступление».

— Да, — согласился Ратлидж, — но если священник действительно узнал о преступлении, он оказался в трудном положении.

Вспомнился египетский барельеф в поместье Восточного Шермана — Свидетели Времени. Бабуины, которые наблюдали за всем, что делают люди и боги, но при этом оставались лишь безмолвными свидетелями, которые не могли и не имели власти ни судить, ни приговорить.

Что, если священник стал таким свидетелем? И постепенно из отрывков услышанного, увиденного сделал выводы и подошел близко к опасному рубежу. Как бобби, патрулирующий свой район в Лондоне, священник знал своих прихожан, каждого в лицо, его имя и характер. Он хотел видеть добро в каждом и знал искушения, которым они подвергались из-за нужды, страсти, голода, зависти, жадности, того или иного порока. Священник знал их тайны из исповеди и делал свои заключения о каждом из них.

Тревога, замеченная у отца Джеймса перед смертью, необъяснимый разгром, учиненный в день убийства в его кабинете, — свидетельства того, что у преступника имелась личная причина убить его и тем самым обезопасить себя. Но если у отца Джеймса не было доказательств того, что было совершено, он не мог пойти к полицейскому инспектору с одними подозрениями. Почему его убили? Наверное, потому, что кто-то мог испугаться, что он все равно это сделает.