Чтение онлайн

— Невероятно, Дмитриева… Юлечка, давай еще раз.

Похвалы из уст Евы Бертольдовны я удостаивалась редко. Юлечкой она меня и вовсе никогда не называла. Особенно перед обеими составами, занятыми в спектакле.

Замираю посреди сцены после окончания своей партии и не узнаю Еву Бертольдовну. Она стоит, сложив руки под подбородком, и смотрит на меня в абсолютнейшем благоговении.

Кошусь на кордебалет, и балерины вдруг взрываются аплодисментами. К ним присоединяется Розенберг, стоящий на краю сцены. Хлопает он тяжело, значительно.

— Для меня большая часть танцевать этот спектакль с тобой, — произносит Яков, когда аплодисменты смолкают.

За новогодние каникулы ему сделали передний зуб. Больше он не шепелявит. От старого зуб никак не отличить. Раньше я бы могла спародировать его шепелявость, и мы могли бы вместе посмеяться над этим, а потом он бы рассказал мне, как неудобно пить чай, когда у тебя нет переднего зуба, но все это было раньше.

А теперь я даже не помню, когда смеялась в последний раз.

Пусть наши отношения с Яковом изменились, но это никак не отражается на нашем танце. Да и все произошедшее нам обоим пошло только на пользу. Даже любовь Джеймса выходит у него теперь достаточно отчаянной, с долей обреченности, сквозящей в каждом движении на сцене.

— Да… Невероятно, Юленька. Давай еще раз.

Все-таки Ева Бертольдовна себе не изменяет. Восторг в ее глазах быстро сменяется собранным профессионализмом.

Где-то в другом мире я бы вспыхнула от этого «еще раз» до корней волос, перекатывая на языке воспоминания того, как ее тон копировал Кай, а после делал со мной такое, от чего поджимались пальцы на ногах.

Но не теперь.

Теперь я только киваю. И быстро пересекаю сцену, чтобы встать на исходную позицию.

Оркестр оживает, и мое тело отзывается, но что-то стремительно идет не так. Мои ноги путаются, а центр тяжести неминуемо смещается. Вместо легкости и воздушности я ощущаю себя десятипудовым слоном в посудной лавке.

И раньше, чем я осознаю, что не так… Я оказываюсь на полу.

Мои триумфы никогда не были так ничтожно коротки, как этот.

Касаюсь ладонями шершавой поверхности сцены, пока внутри все дрожит от ужаса.

Скрипки издают жалобный визг, а духовые от удивления будто заходятся в саркастическом кашле. Клавишные суетятся и обрывают мелодию на полуслове.

Я не путалась в пуантах со временем начальной школы. Должно быть, лента ослаблена? Но нет, пальцы держатся хорошо. И только колени меня совсем не слушаются, даже когда Розенберг протягивает мне руку и помогает встать.

Боюсь смотреть на Еву Бертольдовну, но ее голос развеивает мой страх.

— Ты просто устала, Юленька. Такое напряжение… Немудрено. Возьми паузу. Майя, на исходную.

Оказывается, фраза «возьми паузу», о которой я столько мечтала, пока слышала от нее вечное «еще раз», звучит невероятно уничижительно. Киваю и стремительно покидаю сцену, стараясь не вслушиваться в то, что Ева Бертольдовна объясняет Майе, которая будет танцевать партию вместо меня, если со мной что-то случится.

Но ведь со мной ничего не случится, верно? Это всего лишь перенапряжение.

Не более.

Бегу к себе в спальню, срываю трико, белье и встаю под освежающий душ. Перенапряжение, точно. Струи душа неприятно покалывают кожу на груди, и я встаю к воде спиной. Так гораздо спокойней. Видимо, спортивный лиф опять сильнее, чем надо пережал грудь.

Выхожу, одеваюсь и звоню Лее.

Хочу поболтать и отвлечься. Удается. Лея рассказывает о каком-то празднике, который скоро будут отмечать в Израиле, и о том, как сильно все готовятся к нему, ведь после карантина это настоящая радость. Киваю и слушаю, пока машинально тянусь к еде, оставленной на прикроватной тумбочке.

Пока не натыкаюсь на странный взгляд Леи на экране телефона.

— Что ты ешь?

— Это черный хлеб, — отвечаю. — У вас такого нет?

— Я знаю, как выглядит черный хлеб, Лю. Но что ты на него только что намазала сверху?

— Это сметана. Обезжиренная, разумеется. Очень вкусно.

— Ты в курсе, что уминаешь уже третий кусок черного хлеба со сметаной? У тебя все нормально?

— А что такое?

— Лю, ты обычно хлеб вообще не ешь.

— Но он черный и с отрубями! И я совсем чуть-чуть! Мне очень захотелось. Я вчера, когда его в магазине увидела, у меня прямо слюнки покапали, можешь себе представить? А потом увидела сметану и… Что такое? Ты опять вот так на меня смотришь. Как будто я здесь селедку с медом ем.

— А хочется? — осторожно спрашивает Лея. — Середку с медом? Огурец с вареньем?

— Нет! Я… Ничего такого мне не хочется! Что ты прицепилась?

— А как там твой парень? — все также осторожно говорит Лея. — Вы давно виделись?

— Давно.

— Насколько давно?

— Да тебе что, сроки точные назвать? Что ты снова докапываешься до всего, Лея? К моей еде, к парню! Да и нет у меня больше парня. Поругались мы. Все, в прошлом парень. Был и сплыл.

Лея молчит, только очень пристально смотрит на меня.

— А ничего необычного с тобой не случалось за это время?

Если исключить то, что душ я теперь могу принимать только спиной, потому что моя грудь стала очень чувствительной, а сегодня меня впервые подвела координация… Ну, еще хлеб со сметаной… Этого же мало, да? Неважно для чего. Это ведь ни о чем не говорит, так ведь?!

— Ничего, — твердо отвечаю. — Вообще ничего такого. Устала просто. Очень много тренировок. Мне даже учителя посоветовали есть хлеб со сметаной.

— Твои учителя? Которые даже за лишнюю морковку ругают.

— И ничего они за морковку не ругают!

Ох, надо будет морковку тоже с черным хлебом попробовать. Может, даже корейскую... Точно! Боже, сейчас захлебнусь. Как теперь незаметно из Академии в магазин слинять за ней?

— Ой, Лея! Что же это я с тобой расселась тут! Совсем время потеряла. Мне бежать надо, ладно?

— Куда?

— Да на тренировку, как обычно!

— Юль, ты только береги себя, ладно? А если еще что-то захочется… Ты лучше сходи, тест сделай.

— У меня нюх никуда не делся, я себя прекрасно чувствую. Зачем мне тест?