Чтение онлайн

— Если святая указывает нам путь во тьме, — твердо заметил аббат, — нам не остается ничего другого, как последовать за ней. Она говорит «брат», и если верить ее словам, значит, брат замыслил убить именно брата. Значение этого слова в наших стенах известно святой Уинифред не хуже, чем нам. Если кто-либо из вас имеет суждение по этому весьма важному делу, прошу говорить.

Наступило тягостное молчание, один брат с удивлением поглядывал на другого, искал чей-либо взгляд или прятал глаза. Наконец Кадфаэль сказал:

— Святой отец, у меня есть кое-какие соображения, которые появились лишь сегодня утром, но сейчас я считаю необходимым поделиться ими. В тот вечер, когда произошло убийство, было темно, тем более что стояла плохая погода, тучи висели низко, моросил дождь. Тело Альдхельма нашли на узкой тропе в густом лесу, так что свет мог проникать на тропу лишь сверху. Но его вполне хватало, чтобы сидевший в засаде человек, глаза которого привыкли к темноте, мог различить идущего человека, его фигуру. Глядя на Альдхельма и судя по его быстрому шагу, он увидел бы молодого человека, закутанного в темный плащ, с капюшоном на голове, защищавшим его от дождя. Вот я и думаю, отец, как ему было отличить Альдхельма от монаха-бенедиктинца, облаченного в темную рясу и с капюшоном на голове?

— Если я правильно тебя понимаю, — сказал аббат, пристально поглядев на Кадфаэля и удостоверившись, что тот говорит совершенно серьезно, — ты считаешь, что на Альдхельма напали по ошибке, приняв его за монаха-бенедиктинца.

— Именно это соответствует мнению святой Уинифред, — промолвил Кадфаэль.

— Учитывая плохую видимость тем вечером, я с тобой, пожалуй, согласен. Если продолжить твою мысль, не считаешь ли ты, что жертвой должен был стать брат Тутило? То есть не он сидел в засаде, но на тропе поджидали его самого?

— Именно так, святой отец. Летами и фигурой эти двое молодых людей почти равны. Кроме того, всем было известно, что Тутило покинул аббатство с позволения субприора, которое испросил, правда, обманом. Было известно, каким путем он пойдет обратно, во всяком случае, если верить тому, куда он, по его словам, направился. И мы, отец, должны признать, что в этой обители он нажил себе врагов.

— Брат, умышляющий на брата, — мрачно промолвил аббат. — Что ж, все мы тут грешные люди, как и люди мирские, ненависть и злоба не вполне чужды нам. Но тогда как же нам найти этого второго, умышлявшего зло, брата? Ведь в тот вечер мы никого не посылали с поручениями за пределы аббатства.

— Верно, мы таких не знаем, — согласился Кадфаэль. — Но ведь можно было уйти ненадолго, так, чтобы никто не заметил. Решившему выйти из аббатства это не составило бы особого труда.

Аббат Радульфус взглянул на Кадфаэля, но не позволил себе улыбки, ибо всегда отлично владел собой. Тем более что Кадфаэль не сказал пока ничего такого, чего аббат не знал бы и без него. Были времена, когда Кадфаэль, минуя монастырские ворота, уходил из аббатства и возвращался в неурочное время, шастая по каким-нибудь своим неотложным делам, которые полагал оправданием своим отлучкам. Ибо в списке добрых деяний в уставе святого Бенедикта вторым правилом после любви к богу значилась любовь к людям, и Кадфаэль почитал это правило превыше всех прочих многочисленных и подробно разработанных предписаний.

— Очевидно, ты знаешь, что говоришь, — заметил аббат. — Стало быть, так оно и есть. Однако такой нарушитель распорядка нам не известен. Может, он известен тебе?

— Нет, святой отец, я не знаю такого.

— Если мне позволено будет сказать, — заметил граф Роберт, — то почему бы святой, указавшей нам на двух братьев, не подать нам новый знак? Нужно просто следовать ее указаниям. Спрашивать имя преступника — это уж слишком, но ведь у святой Уинифред, как она ясно дала нам понять, есть и другие способы прояснить дело.

Постепенно, шаг за шагом, вся братия покинула свои места в хоре и столпилась у алтаря, тихо перешептываясь. Приближаться к самому алтарю монахи побаивались, но стояли так, чтобы не пропустить ни единого слова. В их рядах царил некий сдержанный, но раздраженно трепетавший в воздухе ропот беспокойства и страха, подобный биению сердца у перепуганной и бьющей крылами птицы. Кадфаэль тоже ощущал этот страх, но считал, что вызван он напряжением, сопровождавшим процедуру выборов по книге. Однако он и сам почувствовал боль, словно его подняли на дыбу, и подумал, что худшее еще впереди. Нужно кончать с этим делом, принести облегчение всем настрадавшимся душам, дав глотнуть им целящего мартовского воздуха, влажного и прохладного.

— Раз уж слова святой так или иначе обвиняют всех стоящих здесь братьев, — продолжил граф Роберт, — то кто, как не они, смиренные дети этого дома, имеют право спросить святую Уинифред о том, кто преступник. Если вы не возражаете, святой отец, пусть один из них воззовет к ней о правосудии. Как иначе оправдать всех остальных? Невинный имеет право на оправдание куда в большей степени, нежели закон требует покарать виновного.

Кадфаэль подумал, что если граф все еще забавляется, то делает это с достоинством архиепископа и справедливостью королевского судьи. В шутку или всерьез, такой человек не пожелает оставить без разгадки эту человеческую или пусть даже сверхъестественную тайну. Он приложит все силы и не отступится, покуда не доведет дело до конца. К тому же в своем тезке, приоре Роберте, он нашел благодарного слушателя. Теперь, когда то обстоятельство, что именно его усилиями святая Уинифред была возвращена, добавило величия всей его славе, что принадлежала ему как человеку, отыскавшему ее в Уэльсе и перевезшему в Шрусбери, он страстно желал, чтобы все поскорее закончилось и чтобы эти беспокойные гости из Рамсея убрались восвояси, покуда не выдвинули каких-нибудь новых претензий и не натворили новых бед.

— Святой отец, — сказал приор просительно, — это честно и справедливо. Быть может, так нам и поступить?

— Хорошо, — согласился аббат. — Выбери брата на свое усмотрение.

Приор повернулся и провел беглым взором по молчаливым рядам монахов, глядящим на него широко раскрытыми глазами со страхом и неприязнью. Разумеется приор не мог назвать другого имени, однако, едва взглянув на своего помощника, он нахмурился.

— Брат Жером, я велю тебе сделать попытку от имени всех нас. Выйди сюда и приступай.

А и в самом деле, что такое случилось с братом Жеромом? Отчего все это время его не слышно, не видно? Когда это было, чтобы он не терся подле приора Роберта, в любую минуту готовый подольститься и поддакнуть любому слову, слетевшему с уст его покровителя? Кадфаэль подумал, что за последние несколько дней он почти не замечал брата Жерома, с того самого момента, когда обнаружил его в постели, мучающегося кашлем, головной болью и животом и заснувшего лишь после того, как Кадфаэль напоил его своей желудочной настойкой и микстурой от кашля.