Чтение онлайн

— Я помогу тебе, — повторил Шогол-Ву. — Только схожу к реке, я хотел.

Она поняла и отпустила его с улыбкой. Лишь попросила напоследок:

— Возьми рыбу для Хвитт, я ей обещала. Она выпрашивала, но я побоялась ставить корзину на землю.

Выбрав рыбину покрупнее, Шогол-Ву вышел наружу.

Двуликий улыбался в это утро, и тёплый свет лился, согревая землю, легко проходил сквозь туманную листву. В белом лесу, который дети других племён звали запретным и мёртвым, было светло.

И души радовались солнцу. Они притихли, почти не перешёптывались, только слетали неслышно — одна, другая, — и таяли в воздухе, не касаясь земли. Должно быть, хорошо вернуться в мир в такой добрый день.

Шогол-Ву остановился у порога, закрыв глаза, и улыбнулся.

Нептица уже куда-то отошла, только пёс лежал неподалёку, дыша сыто и тяжело. И рогачи стояли тут же: пятнистый обнюхивал пса, тянулся к нему языком, а белый фыркал и отворачивался.

Люди зачем-то отмыли пса, и он оказался белым, не серым. На боках, на лапах и там, где прежде цепь охватывала шею, недоставало шерсти, но скоро должна была нарасти. Пёс не стыдился выпрашивать еду у всех, кто мог её дать, и с ним делились. Никто не гнал. Удивительно ли, что на рыбу он и не поглядел, не шевельнулся.

Шогол-Ву поднёс рыбу к лицу, обнюхал ещё: нет, точно хорошая, бояться нечего...

— Что, их дом ещё не горит? — донёсся от дороги насмешливый голос. — А...

Шогол-Ву открыл глаза.

Женщины, четверо, смотрели так, будто он сделал что-то дурное.

— Да улыбнётся вам Двуликий, — приветствовал он их, но не получил ответа. Потом, догадавшись, добавил:

— Это вас мы должны благодарить за пищу?

— Он ест её сырой, — выставив перед собой руку с ведром, пробормотала одна из женщин. — Ест сырой, могли вы подумать? Он и эту научит!

Её спутницы промолчали. Дёргая друг друга за рукава, отступили, заспешили прочь. Даже к реке не пошли, а ведь вёдра пустые.

Шогол-Ву пожал плечами, глядя им вслед.

Он свистнул, и Хвитт прибежала из-за дома, получила рыбу. Начала хвалиться перед рогачами, но те не стали ей завидовать. Тогда она сделала вид, что кладёт рыбу возле пса, но тот лишь слабо потянулся, даже не коснувшись лапой, и вновь зажмурил жёлтые глаза.

Тут рыба трепыхнулась. Нептица вскрикнула, подбросила её в воздух, поймала и ускакала за дом. Шогол-Ву не стал ждать и направился к реке один.

Он обернулся от дороги, посмотрел на холм, невысокий и длинный, где среди бледных кустарников и деревьев — обычных, серых и голых сейчас — белели дома. Здесь их тоже украшали затейливым кружевом, выплетали узоры, пожалуй, и похитрее, чем в людских землях, только другие: речные волны с пеной, раковины с жемчугом. А после проходились белой краской, тоже хитро, с умом, и узоры обретали глубину.

Лишь тот единственный дом, где жили теперь Шогол-Ву и Хельдиг, потемнел от времени, лишился ставней. Резные карнизы прогнили, сломались, прежний их узор угадывался с трудом, и крыша осталась без фигуры. И всё же менять его на другой они бы не стали, даже на дом вождя.

В том доме поверху летели птицы, понизу плыли рыбы. Сплетались хвостами и телами шилоносы, тянули головы-иглы, пучили глаза, как живые. Казалось, протяни руку — и порскнут в стороны. Прорезана была каждая чешуйка, каждый плавник. Не один день заняла работа, а может, и не один мастер трудился. Видно, они были шутниками, эти мастера, раз из множества водных тварей выбрали именно этих.

Шилоносы портили дерево: дырявили лодки, бурили норы в столбах причалов. Где их разводилось много, там, говорили, и воды не зачерпнуть. Окунёшь ведро, поднимешь, а из него струи во все стороны.

В тёплые и тихие дни, когда ветер не спускался к воде и Четырёхногий не гнал волны, можно было увидеть искры у поверхности: то шилоносы резвились под улыбкой Двуликого.

Подрастая, они уплывали к морю, а там их больше никто не встречал. Может, гибли. Но мореходы пересказывали байку об одном таком в три роста длиной, который топил корабли.

Когда помогал собирать утварь и пожитки, Шогол-Ву налюбовался домом вождя, посмеялся над шилоносами. Столько дерева вокруг, а они бессильны! Смеялась и Хельдиг, будто и она видела этот дом в первый раз, будто не жила тут всю жизнь.

К реке вела хорошая, утоптанная дорога, засыпанная светлой каменной крошкой. Надёжная, такая и в сырую погоду не станет уплывать из-под ног, но шумная. Прежде Шогол-Ву и подумать не мог, что в белом лесу есть дороги, и поля, и отдельные поселения — тут, у реки, и у северных гор, и у людских границ, и у моря. И знать не знал, что они торгуют с островами, поставляя, в числе прочего, лучший речной жемчуг — тот, что потом возвращался на Раудур и шёл в золотые раковины.

Людям было проще вести дела с островами, чем с проклятыми детьми леса, из рук которых они брали только хворост, да и то потому, что вскоре он сгорал дотла. Как знать, что бы они сказали, если бы узнали про жемчуг!

За околицей, у первых белых деревьев Шогол-Ву услышал детские голоса. Они звенели тревожно, а вскоре раздался и плач.

На Косматом хребте даже юные дети племени, только вставшие на ноги, не проливали слёзы зря, но как заведено у детей леса, Шогол-Ву не знал. Догадывался, что они потакают слабостям и слёзы их пустые, и всё же поспешил. Вдруг нужна помощь.

Он торопился напрасно.

Кустарник затрещал, и на дорогу выбрался мальчишка, заступил путь. Кривая палка дрожала в его руках. Он пятился, сжимая губы, но молчал.

— Беги, дедушка, беги! — закричал кто-то за его спиной, невидимый за ветвями. — Беги, прошу тебя! Дедушка, я не хочу, чтобы ты умирал!

— Я держу его, выродка проклятого, — насупившись, сказал мальчишка. — Пусть кто-то бежит в поселение, на помощь зовёт! Да скорее!

И он, расставив ноги шире, занёс палку над головой и застыл, раздувая ноздри, а сам побелел, губы затряслись.

Он не успел сделать и вдох, а Шогол-Ву уже был рядом, перехватил его руки, легко коснулся шеи и груди.