Чтение онлайн

— Пришло время других законов. Кто остался от нашего племени, Ашша-Ри? Если позволять каждой жизни легко угаснуть, как скоро о нас забудут? Мы уйдём сами, без людской помощи. Останемся только в старых байках, да и те им надоест пересказывать.

— Ты... Порченый, одно слово. Только порченый может так думать.

Ветер, до этой поры дремавший, налетел с шумом. Пригнул метёлки трав, взъерошил перья нептицы, погладил мёртвого зверя по лохматому загривку. Загудел, сунув нос в стренгу.

— Идём, что ли? — сказал человек, поднимаясь. — Или ещё кого хотите подождать, чтобы помереть с честью?

Пустошь лежала, равнодушная и молчаливая. Она знала всё о том, где среди холмов скрывается зверь. И о тех, что идут по незримым тропам, и о других, пустившихся по следу. Пустошь знала, но даже если бы могла сказать, она бы не предупредила. Что ей, живой и мёртвой, лежащей в вечности, до мелких дел.

Человек сидел на упавшем стволе и медленно, не торопясь, жевал белый корень старого года, сморщенный и вялый. Шогол-Ву отыскал их ночью на ближайшем поле, забытые при сборе урожая. Дичь не стреляли, хотя тут, близ людского жилья, водились упитанные зайцы. Огня решили не жечь.

— Чего ты ждёшь? — зашипела Ашша-Ри. — Двуликий поднимается всё выше по холму!

— Да, да. Вот доем и пойду. Давно я этакой дряни не едал... Должны у меня быть силы, как по-твоему, а? Нельзя идти на дело, если брюхо от голода подводит и голова плывёт!

— На дело?

— Чего к словам цепляешься, рожа пятнистая? Это я только так говорю. Чего б и не купить ваши мази честно, если вот — в кармане раковины звенят? Но если из-за этой за нами погоня, я ж не знаю, может, они и до Подковок добрались. Может, ноги уносить придётся, а как унесёшь, если они меня едва несут? Из-за вас всё!..

Ашша-Ри вырвала корень из рук человека и отшвырнула в сторону, в заросли раздери-куста. Нептица поглядела любопытно, но подниматься не стала, продолжила чистить перья.

— Иди! — воскликнула Ашша-Ри, указывая рукой. — Живо! Пора уходить, а ты ещё тут!..

— Ладно, ладно, — заворчал человек.

Он поднялся, отряхнулся и побрёл, переступая торчащие корни, туда, где в просветах деревьев темнели изгороди и срубы и поднимались дымки.

Шогол-Ву стоял, прислонившись к тёмному стволу, растрескавшемуся, кривому, и слушал.

Расшалившийся ветер скакал по дороге. Обогнал телегу, что ехала от Заставы, завыл, пугнул рогачей и бросился в лесок. Поднялся, пригибая ветви, вспрыгнул на холм, где ещё раньше растрепал одеяло Двуликого. Погнал клочья, поддевая холодным носом, заметил дымки из труб — и кинулся вниз, путая серые нити, прибивая к земле.

— Ты говорил, спас его из петли? — спросила Ашша-Ри.

Шогол-Ву промолчал.

— Ты, порченый! Знаешь, кого могли оставить в петле? Пусть бы там и гнил! Зачем спас?

Ветер пронёсся между стволов. Нептица вскрикнула недовольно, хлопнула крылом, встряхнулась.

— Ты хоть собирался к Свартину, или я подумала о тебе лучше, чем ты заслужил? Ответь мне, знающий мать!

— Не собирался. Я хотел на Сьёрлиг.

Ашша-Ри поднялась, закусив губы.

— Стоило убить тебя раньше!

— Думаешь, стоит, так попробуй. Нет — молчи.

— Не мне! Племени, когда поняли, что ты порченый. Из великой милости тебе сохранили жизнь. И что племя получило взамен? Предательство!

Ашша-Ри гневно сузила глаза. Тряхнула головой, и ветер разметал чёрные пряди её волос.

— Погляди на людей! Свартин поднял их, своих на своих! Они взяли Зелёные угодья, взяли Приречье, взяли Приозерье — с боем, с кровью! Людское племя вырезало само себя, и что? Они уже о том забыли! Своих они не винят, зато мы, дети тропы, им как кость в горле. А в чём наша вина? В чём, скажи? Мы были на стороне Свартина, как многие из людей. Он предал нас, нарушил клятву — в чём наша вина? Это гнилое племя. Оно не знает справедливости и чести. И после всего ты решил помочь одному из них?

Шогол-Ву промолчал, и охотница воскликнула:

— Тебе нечего сказать! Трус и предатель, вот ты кто! Спроси себя сам, зачем живёшь!

— Я спрашивал, — ответил Шогол-Ву. — Я спрашивал, Ашша-Ри, и не только теперь. Я вошёл в пору, когда мог удержать имя, но вспомни, торопились мне его давать? У ночных костров нарекали других, тех, что пришли под улыбку Двуликого позже меня — а я был только дитя племени, безымянное дитя! Я вошёл в пору, когда других звали женщины, лишь тогда Койчи-Ит меня нарёк. Вспомни ещё, многие ли сочли за честь дать свои голоса, чтобы вождь выткал из них новое имя.

— Ты смеешь жаловаться, порченый? Будь благодарен, что тебя приняли — такого! Ты должен был стиснуть зубы и доказать, что годишься быть одним из нас!

— Разве я жил не так, Ашша-Ри? Меня поставили к котлам, а это работа дочерей племени, не сыновей. Это дело для слабых. Сказал я хоть слово против? И разве я бился хуже других в нашем последнем бою? Хоть раз ослушался вождя, нарушил законы?

Он дал Ашше-Ри время ответить, но та промолчала.

— Ты говоришь, должен был доказать. Как долго пришлось бы доказывать? Терпеть насмешки, упрёки, которых не заслужил. Сидеть у огня под круглым оком, когда женщины выбирают других, но меня — никогда. Ты говоришь, я предал племя. Нет, Ашша-Ри, это племя предало меня. Я жил как верный сын, а племя отвергало меня. Я ждал довольно. Мне не нашлось места среди вас, а значит, настала пора уйти. Я больше ничего не должен детям тропы.

— Тебе позволили жить. Это уже великий дар!

— Этот дар мы все получаем без просьбы. Боги дают и ничего не требуют взамен. Имеем ли право мы, живущие внизу, присваивать дар жизни себе и требовать, чтобы кто-то был за него благодарен? Я не вижу в том справедливости, Ашша-Ри.

Нептица, следившая за разговором, поднялась, расставила крылья. Шипя и щёлкая клювом, встала между спорщиками. Шогол-Ву положил ладонь на вздыбленные перья на белой шее.

Ашша-Ри глядела сумрачно, сощурив тёмные глаза, но ничего не говорила. Сплюнув, она встала у соседнего ствола и застыла, слушая ветер.