Чтение онлайн

– Отправляйся в саванны и возьми зубы первого дохлого аллигатора, которого там отыщешь, для Чаушина, – сказала Ониты.

– Сколько? – уточнил Уобмли.

– Все, – уверенно сказала Онита.

– Кстати, насчет покера – ты не передумал? – вклинился в разговор Крут.

– Все? – не веря своим ушам, переспросил Уомбли, проигнорировав Крута.

– До единого! – подтвердила жаба. – Именно столько ему нужно.

Получившееся ожерелье доставало Чаушину до пупа. Тогда казалось, что Сын гадюки умрет от старости раньше, чем Уомбли снимет с него все клыки. По приблизительной оценке Чаушина период-помощи-наоборот должен был затянуться месяцев на шесть, не меньше. Шесть месяцев, в которые даже спросить ни у кого ничего нельзя. Вернее, можно, но пока на шее больше одного клыка, ответов тебе никто не даст.

– Ничего страшного, – подумал тогда Чаушин, – мне никакая помощь и не нужна.

Затея с тяжеленным ожерельем казалась ему абсурдом. Победитель самого опасного духа в Междумирье, вернувшийся из Мира мертвых и блистательно проявивший себя на первом свидании с Мекой, Чаушин сам мог помочь кому угодно. Какие еще доказательства нужны шаману и духам, чтобы назвать его взрослым мужчиной? Неужели всего произошедшего недостаточно? С такой биографией ему была прямая дорога в герои эпосов своего племени, но он почему-то должен был учиться ответственности.

Проведя весь день на Зеленой поляне со стадом, Чаушин вернулся в поселение, пришел к шаману и заявил:

– Слушай, Уомбли, мне кажется, тут какая-то ошибка. Я и так за один день в Междумирье повзрослел на целую жизнь.

– И? – изображая непонимание, спросил Уомбли.

– Зачем это? – Чаушин потряс рукой висящее на его шее ожерелье с клыками аллигатора.

– «Зачем?» – это вопрос, – сказал старик, – и я не буду на него отвечать, пока на тебе больше одного зуба.

– Хорошо, скажу иначе. Духи ошиблись. И это не вопрос. Это протест!

– Протест отклоняется, – отмахнулся Уомбли.

– М-м-м-м, – с досадой промычал Сын гадюки и вышел из хижины шамана, громко хлопнув дверью.

– И где тот застенчивый малый, который раньше прятался от людей среди бизонов? – вслух спросил сам себя Уомбли, когда стены его хижины перестали дрожать.

Выйдя на улицу, Чаушин увидел приближающуюся к нему Меку. Она ступала бесшумно и плавно, словно плывущий по водной глади лебедь.

«Как я теперь должен вести себя с Мекой? Мне нужно сказать или сделать что-то особенное? Помогите-е-е-е-е! – мысленно запаниковал Чаушин. – Так, друг, спокойно! Это твоя девушка. Точно? Наверное… – тут же зародилось в нем зерно сомнения. – Да ладно, кто же она еще? Не забывай: ты победитель. Тебе не о чем волноваться. Просто повторяй про себя: „Победитель! По-бе-ди-тель!“»

– Привет! – сказала Мека, подойдя к Сыну гадюки, и поцеловала его в щеку.

Колени Чаушина задрожали, словно бамбуковые ростки на ветру. Мека сделала вид, что не заметила.

– Милое украшеньице, – сказала она, легонько качнув ожерелье Чаушина своими тонкими пальцами. – Это зубы аллигатора?

– Ага, – немного уняв разыгравшуюся робость, выдавил из себя Чаушин. – Похоже, у него эти зубы в три ряда росли. Специально для меня, – и тут Сына гадюки понесло: – Тоже мне, обучение ответственности. Больше похоже на издевку, чем на ритуал. Я, блин, такое видел, что тут никому и не снилось, а Уомбли мне эту гирю на шею вешает и говорит, что пришло время взрослеть. Он вообще нормальный?

– Последняя фраза звучит как вопрос, – Мека слегка прищурилась и чуть-чуть приподняла уголки губ в еле заметной улыбке.

– Понял тебя, – кивнул Сын гадюки, – больше никаких вопросов.

Следующие полгода Чаушин действительно никого ни о чем не спрашивал. Днем пас бизонов и читал «Шаманские тайны», вечерами гулял с Мекой. Гордыня, овладевшая им после возвращения памяти, постепенно унялась. Сын гадюки больше не чувствовал себя героем. Ведь герой в понимании куроки совершает подвиги ради других, а все мотивы Чаушина во время путешествия по Междумирью были сугубо эгоистичны.

В борьбе за собственную жизнь нет ничего зазорного, но и повод для гордости не особый.

К тому же в герое у куроки не было никакой потребности. Если бы нужно было выбрать всего одно слово, чтобы охарактеризовать племя Чаушина, этим словом было бы «стагнация». Однажды нашедшие тепло, они получили все, чего им не хватало в прежней жизни. Куроки не имели проблем, не ставили себе целей и совершенно не нуждались в герое. Вся их философия сводилась к простой идее: расслабься и получай удовольствие от жизни.

В ком племя действительно нуждалось, так это в хорошем пастухе. Чаушин был пастухом с раннего детства, потому что выгул бизонов – лучшее занятие, чтобы спрятаться от людей и забыться. И вот потребность прятаться отпала. Он мог спокойно бросать пастушье дело, становиться кем угодно, но Чаушин изо дня в день водил бизонов на Зеленую поляну. Сначала потому что нужно же чем-то заниматься, а он ничего больше и не умеет. Но чем легче становилось ожерелье, тем яснее было его понимание:

– Я пастух не по каким-то причинам и не ради цели. Я просто пастух и все.

В этом свете все превратности судьбы выглядели более чем оправданными. Сложные отношения с матерью, изводившей его до самого дня многолетия, проекция, любовь Чингисхана к пряткам обустроили жизнь Чаушина наилучшим образом – помогли найти призвание и спутницу жизни. К таким выводам он пришел за то время, что шел период-помощи-наоборот.

Эти концепции достаточно легко описать, хватит всего двух небольших абзацев. Особенно когда это не про тебя, а кого-то там… Кого-то, чья голова полна тараканов, и он никак не может найти с ними общий язык. Тогда все довольно очевидно. А вот Чаушину понадобилось несколько месяцев, чтобы осознать и принять эти простые идеи. И в тот день, когда на шее Сына гадюки висели всего два крокодильих зуба, а после заката на небо должна была выйти полная луна, он ясно понял, что изначально ожерелье было именно такое, какое ему нужно. Ровно столько клыков аллигатора требовалось, чтобы повзрослеть.