Сын на отца
Шрифт:
Но кто его знает — после Твери словно взбесился, в любую жестокость «кукуйского чертушки» верилось!
— Измором возьмем потихоньку, да облавами. Тверь разорена с округой, хлеба неурожай был — деваться «подменышу» некуда. Токмо на Москву через нас идти, а мы не пропустим!
— «Подменыш» может и упрям, но Меншиков хитер, сообразит какую-нибудь гадость сотворить. Да уж — «подменыш», лучше не придумаешь. Может правду люди говорят, что отец его настоящий либо патриарх Иоаким, что больно ласков с его матерью был, или вообще кровосмешение получилось от Ваньки Нарышкина. Папаш двое — и с обоими ликом и повадками схож, на нравом необузданным!
— Ты говори, но не заговаривайся, княже, — Борис Петрович сверкнул глазами, но сдержался, спокойно пояснив:
— Слов твоих я не слышал, а ты мне их не говорил. Потому, что царевич Алексей природный царь и великий государь, а иначе какая кровь в нем будет, сам подумай, если родитель из выблядков?!
— Прости, это я ляпнул по глупости, не подумал, — сконфуженно отозвался Долгорукий, и негромко произнес:
— А вот настоящего царя Петра будем считать, что подменили. Я так сам подумал, когда он из Голландии прибыл и стал стрельцов казнить люто. Так сурово даже с разинцами не обходились, кровь потоком лилась на Красной площади, сапоги замочить можно было. «Подменыш» так и есть, и пусть «подменышем» и умрет!
Произнеся последние слова, князь внимательно посмотрел на фельдмаршала. Тот встретил его взгляд совершенно спокойно, только уголок губ сложился в горестной складке.
— Смута нам не нужна, и царь должен оставаться на троне один! И он у нас есть, а другого не нужно!
— Ни потомков от него, граф! «Воренка» Маринки Мнишек удавили, как и полячку — а она знатной особой была, в отличие от Марты, беспутной девки, что царствует сейчас над нами!
— Следует избавить великого государя Алексея от этой докуки, не ему ведь приказ отдавать, когда верные слуги имеются!
Взгляды встретились, словно шпажные клинки сцепились. И одновременно отскочили друг от друга — собеседники машинально кивнули, договорившись без всяких слов, которые были уже не нужны. Да и зачем — оба прекрасно понимали, что в делах власти милости к возможным самозванцам и претендентам проявлять нельзя.
— Вот только с подушной податью молодой государь намудрил. Эдак мне всех холопов пересчитать придется и за них платить?
— У меня бездельников тоже хватает — жрут в три горла, а пользы никакой. А так на землю всех посажу, или в рекруты их отдам, вот и польза будет. Полтину пусть в казну платят, а полтину мне.
— Ну, ежели так, то пусть все платят! Тогда все по-честному!
— Или служить, или платить — все просто!
Аристократы переглянулись, подытоживая разговор. Вопрос о подушной подати был болезненный — на подворьях масса людишек отиралась, норовя выполнить любой приказ боярина али его супруги. Огромная прорва нахлебников, которую теперь придется изрядно сократить. Однако и польза выйдет немалая, если всех холопов заставить трудиться и платить подушную подать — копеечка немалая и в казну боярскую пойдет…
— Прости, княже Василий Владимирович! Дурная весть у меня — драгуны от Меншикова брата твоего привезли. Четвертовали его по приказу Петра — руки, ноги и голову отсекли. Казнили уже мертвого — на теле ожогов уйма, раскаленными клещами уши и уд вырвали, многое выжгли.
Князь Григорий Семенович Волконский сглотнул, глядя на помертвевшее лицо Долгорукова и на потрясенного известием фельдмаршала, который скривился и негромко произнес:
— А вот он как с нами?! Запомним…
— Сказали, что сам царь его пытал и замучил до смерти, и в припадке свалился на пол, как у него частенько и случалось.
— И это запомним, — глухо произнес Долгорукий, и, уставившись невидящими глазами в стену, чуть слышно пробормотал:
— Бешеных собак убивать надобно… Со всех их приплодом…
Глава 11
— Ничего страшного не произошло, мин херц, погорячился ты немного — с кем не бывает?!
Меншиков дружески коснулся плеча задумчивого Петра Алексеевича, что стоял у открытого окна и хмуро взирал на орудия казни, залитые кровью, уже запекшийся. Царь не помнил, как впал в привычный для себя припадок падучей, который с ним всегда происходил, стоило впасть в беспредельную ярость. А такое случалось с ним все чаще и чаще — пусть покорное, но постоянное сопротивление своим начинаниям он чувствовал даже среди своих приближенных, особенно родовитой знати и московского дворянства.
Последние недели царь еле удерживал себя от бешенства, но оно прорывалось, и тогда текла кровь. Как недавно, когда он собственными руками рассек топором мертвое тело Долгорукова, приказал казнить солдат со священниками, что вздумали перебежать к мятежным москвичам. А затем жертв своего «правосудия» повелел оставить для всеобщего устрашения, а останки Долгорукова отправить в Волок Ламский, чтобы на него посмотрел его старший братец. Полюбовался на того, с кем он измену свою замыслил, и сам ощутил, что его ждет в будущем.
— И вообще, государь, если хорошо подумать, то казни эти к нашей пользе послужат. Васька Долгорукий взбешен, мстить хочет — почему бы нам на его желание не ответить.
— Ты у меня не ходи вокруг и около, как котяра вокруг сала, — буркнул Петр Алексеевич, хорошо зная привычки своего наперсника с юных лет, — говори прямо, что удумал.
— Москву брать надо, государь. Но пока армию царевича не разбили — обкладывать Первопрестольную нельзя — в спину ударит Шереметев, у него под рукой пятнадцать тысяч.
— Столько как у нас, — недовольно произнес царь, — и уже даже больше. У нас людишки бегут, у них прибывают каждодневно. Мятежные драгуны снуют разъездами, фуражиров смертно бьют, мужики волками смотрят, хотя вешаем их без жалости! Хлеба и сена не хватает, овса, почитай, совсем нет — кони ослабли! Пороха мало!
— Михайло Голицын подходит с гвардией, обозы многие собрал — там и пороха хватает, и хлеба, что в монастырях забрали. Самый момент для нашего наступления, грех его опускать!