Чтение онлайн

Отец, матерясь, полз к нему. Подросток схватил стул и обрушил его на голову родителя.

– Нет!
– взвизгнула мать, но было поздно.

Деревянная доска разломилась пополам. Отец откинулся на пол. Тело его, судорожно дёрнувшись, вдруг как-то странно, неестественно изогнулось - и в таком положении застыло.

Шумно переводя дыхание, Анатолий уставился на родителя. Мать привстала и тоже смотрела на труп. Из проломленной головы отца толчками выбивалась кровь. Лицо и всё тело стремительно заливала меловая бледность.

– Ты его убил...
– прошептала мать.

Она поднялась на ноги. Подошла, пошатываясь, к кровати и легла, откинувшись навзничь.

Гнев Анатолия вдруг исчез. Им овладела апатия.

– Ну и что?
– как будто со стороны услышал он собственный голос.
– Зато теперь нам будет хорошо.

Мать лежала перед ним голая, с кровоточащими ссадинами и синяками на теле, в своём неизменном рыжем парике.

– Как же я теперь буду без мужика, - протянула она плаксиво.
– Без мужика мне никак нельзя...

Подросток смотрел на мать сначала тупо, бессмысленно. Потом его глаза расширились. Он задышал глубоко, всей грудью. Мать тоже смотрела на него. Она даже не пыталась прикрыться.

– Привести, что ль, кого в дом?
– добавила она ещё жалобнее и чуть раздвинула ноги.

Анатолию показалось, что он видит её впервые. В нём стремительно нарастало желание. Глаза матери странно туманились. Он тонул в их завораживающей глубине.

– А я на что?
– сказал он нарочито грубо, сорвавшимся голосом, и шагнул к ней.

Она схватила его за руку, притянула к себе. В его паху словно взорвалась бомба. Он уже не в состоянии был осмысливать происходящее. Силы его, волю, разум - всё сжирало бушевавшее в нём пламя. Он не помнил, как стащил с себя штаны, как оказался на ней. Помнил только, что её тело было горячее и мягкое и что оно с каждым судорожным толчком его напрягшейся плоти покорно подавалось ему навстречу.

Скрипели пружины, мать громко стонала, обвив его руками. В какой-то момент он вдруг осознал всю дикость, противоестественность этой связи и ужаснулся. Желание в нём стремительно угасло, он даже попытался отстраниться от неё. Она крепче прижала его лицо к своей груди.

– Теперь ты - мой мужик, - расслышал он её шёпот.

Он перевёл дух, а потом возбуждение вновь начало нарастать. Он с удвоенной энергией набросился на женское тело. Но какая-то внутренняя скованность мешала его страсти достичь предельной точки. Минута проходила за минутой, а желанного всплеска не было. Мать стонала и ёрзала головой по подушке. Краем глаза он заметил, как с её головы начал сползать парик. Под париком открылась голая, в кровоточащих струпьях, голова. Мать страдала экземой и белокровием, с неё клочьями лезли волосы, и она, чтобы сохранить их остатки, стриглась наголо. Увидев этот голый череп, он настолько возбудился, что тотчас добился желаемого. Его трясло, он задыхался, не в состоянии отвести глаз от уродливой головы, открывшейся под париком.

Мать обмякла, расслабилась, а он по-прежнему сжимал её в объятиях. Он тяжело дышал. Сердце стучало, как паровой молот. Мать что-то сказала ему, он не расслышал - как заворожённый смотрел на голый череп. Она опять что-то сказала и водрузила парик на голову. И только тут смысл слов, наконец, дошёл до него. Она говорила о покойнике. Говорила, что надо вызвать милицию.

Явился участковый, составил протокол. Мать всю вину взяла на себя. Заявила, что муж в пьяном виде начал избивать её, и она, защищаясь, ударила его стулом. Все доказательства были на её теле и лице. Потом был суд. Ей дали три года условно.

Сын стал её мужчиной. Связь с ней он воспринимал как нечто тайное, запретное, притягательно-сладкое и одновременно постыдное. Он мучился сознанием, что она всё-таки его мать, и оттого во время близости, в самый ответственный момент, у него ничего не получалось. Боязнь оказаться несостоятельным только ухудшала положение. В такие моменты ему приходилось воскрешать в памяти картину: рыжий парик, сползающий с голой головы. И он сразу возбуждался. Часто случалось так, что ему даже не нужно было представлять сползающий с головы парик - он у матери действительно сползал во время их неистовой скачки. В конце концов, он уже не мог обходиться без этого зрелища. Чтобы приблизить желанный момент, он захватывал зубами рыжий локон и стаскивал с головы матери накладные волосы. Его горящие глаза не отрывались от оголившейся головы, от рыжих прядей, разметавшихся по подушке, и его тело сводила сладостная судорога.

Через год мать умерла. Перед этим она ездила куда-то делать аборт. Вернувшись, сразу слегла. Зная, что умирает, она просила сына не вызывать врачей. Нестерпимая боль заставляла её корчиться и кричать. Бурлаков стоял у кровати и смотрел на мать остановившимся взглядом. Во время агонии с неё сполз парик. Вид оголившейся головы и корчащейся от боли женщины вызвал в нём невероятный прилив возбуждения. Он ничего не видел, кроме сбившегося на сторону парика, глаз обезумевшей от боли женщины и крови, вытекающей у неё изо рта. Он ничего не видел и не понимал, им владело лишь слепое испепеляющее желание.

Внезапно мать вскрикнула особенно громко и изогнулась в последних судорогах. Бурлаков не выдержал. Выдернул из ширинки своего вздыбленного жеребца, и семя заплескало на подушку, на лицо умирающей, на её рыжий парик...

Маньяк стоял за спиной пленницы, полоскавшей волосы, прижимал её к себе и тёрся промежностью о её бедра. Постанывал сквозь зубы, предвкушая сладостный миг, когда начнёт вспарывать кожу у неё за ухом и снимать золотистый скальп.

– Ну, всё, закончила, - он оттолкнул девушку от умывальника.
– Теперь будешь сушить!

Он достал из коробки фен, вставил вилку в удлинитель и сунул аппарат пленнице в руки.

– Пять минут, и чтоб волосы были сухими!

На мокрые пряди повеяло тёплым воздухом. Бурлаков прошёлся по подвалу. Подошёл к отверстию в кирпичной кладке и легонько ткнул в него лезвием ножа. Острие кольнуло Ребрина между глаз, оставив над переносицей кровавую отметину.

– Что, сыскарь, страшно подыхать?

– Тебе тоже придётся подохнуть, - тихо, с усилием, выговорил Ребрин.

– Ты до этого не доживёшь, - маньяк усмехнулся, вглядываясь в полузакрытые немигающие глаза пленника.
– Из-за тебя у меня трое суток не было бабы. Но ничо, ща оттянусь на всю катушку. Любуйся, сыскарь. Ты это заслужил своей отличной работой!