Т-а и-та
Шрифт:
Начальница смотрит на разгоревшееся личико смуглого Алеко и благосклонно треплет Шуру по щеке.
— Хорошо. Я разрешаю этот вечер в пользу сиротки.
Потом она вынимает из портмоне десятирублевую бумажку и передает ее депутации.
— От меня… Маленькая лепта для бедной сиротки…
— О, maman, вы — ангел!
Ника приседает первая, за ней остальные. Депутация возвращается наверх в классы, очарованная в конец любезностью Вайновской.
— Она прелесть! Восторг! Душка! Красавица! Добрая, великодушная… — шепчет Ника, и ей вторят остальные.
— Но вы не сказали, по крайней мере, в пользу какой сиротки устраивается вечер? — допытываются у депутаток остальные старшеклассницы.
— О, нет, конечно; maman знает только, что это — племянница Стеши, круглая сиротка, которая живет в деревне, только и всего, — отвечает за всех благоразумная и тихая Мари Веселовская.
— Опять-таки пришлось солгать. И кому же, нашему ангелу, — тоскливо срывается с губ Ники.
— Попробуй сказать правду, и в тот же час и сторож Ефим, и все мы будем исключены.
— Конечно! Конечно! — раздается отовсюду. — И потом умалчивание, в сущности, не есть настоящая ложь. Скверно и это, но…
— Mesdames, идем зажигать елку у нашей Тайны.
— Сегодня Скифка дежурит. Берегитесь, дети мои!
— Вот вздор! Теперь праздники, и, слава Богу мы имеем большую свободу. Оставьте вашу трусость и идем.
В маленькой сторожке на столе горит крошечная елка. Выпускные сами украсили ее, зажгли разноцветные фонарики, разложили под ней подарки и лакомства.
Глаша, уже давно оправившаяся после своей недолгой, но смертельно опасной болезни, вся сияющая прыгает вокруг нарядного деревца. В глазах ее так и искрится безмятежная детская радость.
— Бабуська Ника, дедуська Саладзе, мама Мали, папа Сула, смотлите, смотлите — баланчик… — хлопая в ладоши и прыгая на одном месте, как козочка, указывает она на пушистого белого барашка, подвешенного к одной из зеленых ветвей елки.
— Радость наша! Тайночка! Ты не забудешь нас, когда мы уедем из института — говорит Ника, и град поцелуев сыплется на лицо Глаши.
Глаза крошки приковываются к лицу Ники, которая держит ее сейчас на коленях, и Глаша прижимается крепко к ней своей белобрысой головенкой. Больше всех своих случайных «тетей» и «родственниц» Глаша любит эту тонкую изящную девушку с открытым смелым личиком и бойкими лукавыми глазами, и старается подражать ей уже и льнет к ней всегда со своими ласками чаще, нежели ко всем другим.
И сейчас ей как будто страшно расстаться с этой хорошенькой молоденькой «бабушкой», которую Глаша теперь любит крепче дяди Ефима и тети Стеши. Ее личико туманится при одном напоминании о разлуке, и беспомощная гримаса коверкает ротик.
— Не пущу, бабуська Ника! Останься со мной! Не пушу! — с отчаянием лепечет малютка, и она готова расплакаться на груди Ники.
— Нечего сказать, хороша! Когда еще выпуск, а она за столько времени терзает ребенка! Педагогический прием тоже! — ворчит донна Севилья, сердито блестя глазами на Нику.
— Не плачь, моя прелесть! Не плачь! — так вся и встрепенулась Ника. — Слушай лучше, что тебе «бабушка» расскажет. Слушай, Тайночка: у нас послезавтра литературно-музыкальный благотворительный вечер. Ты конечно не понимаешь, что это значит, ну да все равно: будут читать… Ну, сказки, что ли… Петь, играть на рояле… Потом танцевать, кружиться под музыку… Соберется много гостей… И…
— Хоцу туда! — неожиданно перебивает рассказчицу.
— Деточка моя, тебе нельзя…
— Хоцу!
Это своеобразное «хоцу» звучит как повеление.
Многочисленные «родственницы» и «тетушки» успели себе на голову избаловать свою общую любимицу. Глаша не знает отказа ни в чем. Естественно поэтому, что первым движением ее души является вполне законное, по ее детскому мнению, желание попасть туда, где будет пение, музыка, танцы.
— Хоцу! Хоцу! Хоцу! — твердит она уже сердито и бьет каблучком по полу сторожки.
Ведь она не знала до сих пор отказа, не ведала предела своим желаниям ни в чем.
— Маленькая моя, золотко мое, невозможно это, — пробует урезонить свою расходившуюся «внучку» «дедушка» Шарадзе. — Хочешь, я тебе скорее загадку за гадаю?
— Не хоцу! — отталкивает сердито, чуть не плача, крошечными ручонками Тамару девочка.
— Ну, я спою тебе что-нибудь. — И Эля Федорова затягивает вполголоса любимую песенку Глаши, фальшивя на каждой ноте:
Сквозь волнистые туманы Пробирается луна, На печальные поляны Льет печальный свет она.— Довольно, Эля, довольно! Сто сорок грехов тебе отпустится, если ты замолчишь сейчас, — шикают и машут на нее руками подруги.
— На цветочек, Тайночка. Возьми, смотри, какой хорошенький, пушистый… — говорит Муся Сокольская и самоотверженно отдает плачущей Глаше отколотый ею от лифа прелестный цветок хризантемы.
Лида Тольская протягивает ей барбарисовую карамельку и попутно обещает подарить ей самую крупную, самую лучшую золотую рыбку, какая только найдется у нее в аквариуме. Но Глаша не унимается и капризничает по-прежнему.
— Ну, ну, полно, внученька, полно, родная, — смущенно утешает ее встревоженный Ефим. — Полно при барышнях-то распускать нюни. Еще, не ровен час, услышат в коридоре, да сюда пожалуют.
Ничего не помогает, Глаша уже ревет благим матом.
— Эх, баловница. На голову себе ее избаловали, барышни… — безнадежно машет рукой Ефим.
Вдруг Ника вскакивает порывисто с места и, схватив обе ручонки раскапризничавшейся Глаши в свои, говорит ей с большой убедительностью, с большим подъемом: