Чтение онлайн

Мне стало неприятно, тяжело с ней. Не хотелось слышать ее голоса, знать ее секретов. А больше всего мне не хотелось ни о чем вспоминать.

Но оно вспомнилось — нехорошо, телом: памятью моих пальцев, торопящихся и таких вдруг неловких; крадущихся ног, деревянных в коленках, сердца, готового разорваться от самого легкого дверного скрипа…

А Маня все просила:

— Дай талисман, а? От видочек у пацанок будет, когда вместо битья они сами понесут мне свои пайки?

И, подмигнув, захохотала.

Я пробовала отговорить ее: может, это случайно совпало — талисман и Римкино приглашение? Ну, подошла, пригласила. Что с того? Знала бы Маня, какая у нас была складчина…

А та все твердила, держа руку за спиной:

— Я ж не съем его, чего ты трусишься? А без него мне хучь у колодец…

Так и не отдала. Поклялась, что вернет талисман в субботу, когда их снова отпустят домой.

— Саркисову ко мне!

Уже?!

Наши головы, как по команде, крутнулись от двери, где стоял Вадим Петрович, к дальнему углу класса.

Римка поднималась, будто звали отвечать невыученный урок. Пошла лениво, вразвалочку — одолжение директору делала.

Головы девчонок описывали обратный круг, в такт Римкиному шаганию. И все спотыкались об меня глазами. И тут же глаза отскакивали.

Елизавета Ивановна тоже посмотрела, будто взвешивала.

По своей привычке, Вадим Петрович ждал в дверях. Препровождал Римку бесстрастным взглядом. По лицу у него ничего не узнаешь. Но мы-то сразу поняли, зачем он зовет Римку! Все знали, кроме самой Римки (и Ирки). То-то Ирка бровями задергала — спрашивает. Дерг-дерг на Таньку, а Танька уткнулась в парту и ни гугу. Она и на собрании вчера молчала.

Дверь притворилась, не стукнув. Мы вернулись к тетрадкам — к серым страницам из оберточной бумаги, разлинованным на глазок.

Елизавета Ивановна у доски наверстывала время. «Тук-тук, тук-тук-тук» — выстукивал зажатый в кулаке белый кусочек известняка. Не оборачиваясь, она нараспев диктовала:

— Соединительные союзы… — И, повернувшись, азартно набросилась на класс: — Вспомним, какие это союзы?

Я любила ее уроки, вечно тянула руку. А сейчас пряталась за спины девчонок. У меня горели щеки и противно холодело под ложечкой. Будто падаю на высоких качелях вниз.

— Кто приведет пример? Ты?

— Ты!

— Быстрее, еще быстрее!

Мне было не до примеров. Вчера я объявила Римке войну. Заочную — Римки (и Ирки) не было на собрании. Как все выступали вчера! Сто лет мы так не говорили в классе — свободно, откровенно, никого не боясь.

А сначала было письмо…

Фронтовой этот треугольник я обнаружила на полу в коридоре. Не застав никого дома, почтальон просунул его в дверную щель.

«От Фроси?» — обрадовалась я.

Нет, наоборот, письмо было адресовано ей. Но почему на этот адрес?

Я вертела треугольник: вот он, овальный штемпель «Просмотрено военной цензурой», и адрес точно наш. А почерк чужой, некрасивый — курица лапой водила. Поня-атно: Фросю вспомнил кто-нибудь из прежних ухажеров. Мы уже получали такие письма.

Опоздал, голубчик! Она давно невеста другого. Знал бы, где теперь наша Фрося…

На правах бывшего ее письмоносца я развернула треугольник.

«Нагидочка моя!»

Я вздрогнула и опустила руку. И постояла так — серый клочок бумаги дрожал у меня в руке.

Потом поднесла его к глазам.

Нагидочка моя!

Прощаюсь с тобой, родная. Все, каюк, твоему Сашке жить не судьба… Тяжело мне, родная. Жгет внутри, терпеть нет мочи. И глаза он мне пожег к едрене-фене.

А все ж не отдали мы ему высотку. Жизнь вот отдаем, а землю нашу назад отымем.

Ты хотя не сгинь, нагидочка. Сбереги себя, теперь недолго. Дождись победы — это мой тебе последний наказ.

Живи, детишек роди. Мальчик будет, сынок, то просьба — назови его Александром.

Отомсти за меня, Фрось.

Нет! Я не поверила письму. Чьей-то чужой, торопливой руке (я отлично помнила Сашин твердый почерк). Не поверила подписи «твой Александр» — Саша все письма подписывал одинаково: «Мещеряков». Перевернула листок — больше ничего? И увидела на полу еще бумажку, с траурной каймой. Подняла. «Гвардии сержант Мещеряков… кавалер ордена «Солдатская слава»… в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками…»

Мама сразу решила: Сашино письмо мы Фросе пересылать не будем. Нельзя, сказала мама, чтобы письмо не дошло до нее. Но и другое невозможно — чтобы там, на фронте, ее сбило с ног горе.

А конверт для письма мама сделала. Достала белый, гладкий лист из неприкосновенного запаса, сварила клейстер и склеила конверт. Чуть помедлив, вложила внутрь серый, торопливо исписанный листок и похоронку, запечатала и спрятала в бюро, в ящичек с документами.

Поворачивая в замочке ключ, сказала:

— Письмо будет ждать Фросю дома…

Но и заклеенное в конверт, запертое на ключ, Сашино письмо оставалось со мной. Снова и снова звучали в памяти его строки.

Саши больше нет на земле… Бедная, бедная Фрося!

Нет, а я бегу себе знакомой дорогой в школу? И радуюсь утру — туманному, с неожиданным таким вдруг весенним запахом прелых листьев. И в классе у нас все как всегда: утренние лица девчонок, их смех и болтовня с непременной оглядкой на Римку. И Римка все та же — уверенная, ленивая. Тяжелый ее взгляд подолгу задерживается на лицах девчонок…