Там, где нас нет
Шрифт:
Волков кивнул.
– Ну, понятно. – Милицейский вздохнул. – Ловко ты его раскрутил. Молодец. Если что, приходи в отдел. Будешь бумажки перебирать, как я!
И тут он засмеялся.
– Ну, с Новым годом тебя, мужик! – Он хлопнул Волкова по плечу и ушел.
Утром тридцать первого декабря Волков ни с того, ни с сего решил побриться. Завтра с утра бриться он точно не станет, а Юльке не нравится, когда он зарастает по глаза. Напевая под нос, он мылил щеки, когда дверь широко распахнулась и на пороге показался его новый ребенок.
Ребенок сосредоточенно сопел и придерживал рукой необъятные пижамные штаны, бывшие Димкины, которые норовили свалиться с худосочной попы.
Волков, как ни странно, все время забывал про то, что у него теперь дополнительный ребенок, и они оба замерли от неожиданности и уставились друг на друга во все глаза.
– Я просто так… – пробормотал гном и переступил ногами в широченных штанинах, – я думал, тут нет никого…
– Тут есть я, – пояснил Волков.
Пузыри мыльной пены тихонько лопались на щеках, щекотали кожу. Огромный клок, свесившийся с подбородка, оторвался и мягко шлепнулся в раковину.
Мальчишка проводил его расширившимися глазами, вдруг сдавленно ахнул и уставился Волкову в лицо. Глаза у него округлились, как у сороки, стали темными и совсем бездонными.
Волков ничего не понял.
– Ты что? – Мыльная пена мешала ему говорить, лезла в рот. – Ты что, Павлик? Ты, может, пописать хочешь? Так ты заходи и писай себе! А можешь в ту ванную, которая…
Мальчишка тоненько свистнул горлом, как суслик-еврашка, виденный однажды Волковым на Камчатке, кинулся вперед, наступил на свои штаны и упал бы, если бы перепуганный Волков его не подхватил.
– Что?! Что такое?!
Мальчишка все свистел горлом и тыкался горячим маленьким лицом Волкову в шею и щеки, с которых отваливались клочья мыльной пены. Слабые детские воробьиные ребрышки ходили ходуном под волковскими ладонями.
– Ты что, Павлик?! Юля, иди сюда! Юлька!!!
Мальчишка оторвался от Волкова – тот растерянно отер большой ладонью его мордаху – и выдохнул с восторгом:
– Я знал, знал, что это ты! Я просто не сразу понял!.. Но я знал! Я загадал! Мне бабушка говорила, что так надо!
– Как? – осторожно спросил Волков.
Он ничего не понимал.
– Ну, загадать и ждать, что сбудется! – И Павлик опять уткнулся носом Волкову в щеку, прямо в остатки мыльной пены.
Встревоженная Юля заглянула в ванную и замерла. Волков поверх мальчишкиной головенки посмотрел на нее, а она на него.
– И сбылось, – прошептал Павлик ему в ухо, – я загадал, и сбылось!
Тут он проворно и неловко, как худая обезьянка, слез с Волкова и, придерживая падающие штаны, кинулся к Юле.
– Дай ему новые штаны, – растерянно велел Волков.
Она кивнула, как во сне.
– Я теперь знаю! – торжественно объявил Павлик и посмотрел вверх, ей в лицо. – Как же я раньше не догадался?!
– Что ты знаешь?
Она присела и попыталась его обнять, но он вырвался.
– Я теперь знаю, кто он! Ну, он, он! – И показал на Волкова, как будто тот был чудотворной иконой. – Я сам видел! Я зашел и увидел! Совсем как в том мультике про Рождество! Но ты не бойся, я никому, никому не скажу. – Тут он вспомнил, как бабушка говорила, что нужно перекреститься, тогда уж точно не соврешь, и он кое-как, впопыхах, наизнанку перекрестился.
Глаза у Юли моментально налились слезами.
– Я ничего не понял, – признался изнемогший Волков. – Что ты видел? Чего ты не скажешь?
И тут Павлик объявил торжественно:
– Ты Дед Мороз. У тебя борода, во-он какая, белая! Я сам видел! Только люди этого не знают, ты же только на Новый год Дед Мороз, да?! И я никому, честное слово, никому!
Он подошел, тихонько взял Волкова за руку и спросил серьезно:
– Ты же настоящий Дед Мороз?
Волков глянул на Юлю, которая ему улыбнулась сквозь слезы, и сказал успокаивающе:
– Ну, конечно, настоящий, Павлик. Только ты правда никому об этом не говори!..
Третий четверг ноября
«Но в том еще беда, и видно, неспроста,
Что не годятся мне другие поезда.
Мне нужен только тот, что мною был обжит.
Там мой настольный свет от скорости дрожит.
Там любят лечь – так лечь, а рубят – так сплеча.
Там речь гудит, как печь, красна и горяча.
Мне нужен только он, азарт его и пыл.
Я знаю тот вагон. Я номер не забыл».
Конечно, она его не узнала, столько лет прошло!..
А сколько лет прошло?
Два года, что ли?.. Или уже больше? Нет, конечно, больше, больше, три с лишним! Расставались в апреле, а нынче уже ноябрь, значит, выходит три с половиной!
…И когда они пролетели, эти три с половиной года?! Как успели?
Конечно, она его узнала.
Если бы прошло триста лет – ну, даже с половиной, – она бы все равно его узнала.
Нет ничего глупее вопросов, чем те, которые люди задают друг другу триста лет спустя.
– Ой, я тебя и не узнала! Ты как?
– Нормально, а ты как?
– И я нормально.
– А зачем ты к нам?..
– По делам. А ты все здесь?..
– А где же мне еще быть?..
– Да мало ли где…
– Нет, я здесь. Меня повысили, так что…
Про повышение было сказано не без умысла.
Умысел пропал втуне. Он не обратил внимания. Он никогда не обращал внимания на такие вещи.
Она с головой нырнула в сумку – за пропуском. А на самом деле, чтобы не таращиться на него во все глаза.