Тамерлан
Шрифт:
Один лишь Хызр-хан посмел вымолвить:
— Истинно, государь!
Тимур не любил, когда так поспешно с ним соглашались, если оснований к этому не было. Сощурившись, Тимур повернул голову направо:
— Почему это истинно?
На грозный вопрос Хызр-хан ответил твёрдо:
— Лошади чешутся, государь.
Тимур одобрительно кивнул:
— То-то!
В словах Тимура содержался тот приказ, который надлежало незамедлительно выполнить, и, не смея встать от царской беседы, темники незаметно подзывали то одного, то другого из своих сотников, шепча им приказ: подготовить весь стан к ненастью.
Тем временем Тимур продолжал разговор с Хызр-ханом:
— И что ж ты?
— Велел, государь, всей своей тысяче сдвинуть юрты теснее, кошмы натянуть, дров запасти — всё, что следует.
— А других не остерёг?
— Указа не было. Я их остерегать начну, а они над стариком посмеются. Однако кое-кому сказал: вон Ходжи-Усуню, Кара-Огузхану тож. Они послушались, они меня знают.
— Ну-ка, брат Хызр-хан, по своему разуму не на своём ты месте. Сядь-ка от меня слева. Там тебе сидеть!
Это была великая честь! Большой почёт! Высокая награда — тысячнику сидеть с темниками.
Взамен этой чести Хызр-хан предпочёл бы получить в удел хороший тумень, тогда он разумно собирал бы по десять тысяч воинов; а остальных своих подданных сумел бы научить так трудиться, чтоб и этих воинов вдосталь обеспечить, и самому исправно получать подати.
Внесли большой глубокий котёл и, поставив его перед Халиль-Султаном, подали царевичу резной деревянный черпак.
Налив золотую чашу густой бузы, Халиль-Султан, придерживая вздёрнутый длинный рукав халата, поднёс чашу Тимуру.
Тимур, прежде чем принять чашу левой рукой, показал на свою бессильную правую руку и виновато проговорил Халиль-Султану:
— Извините!
Словно здесь не знали о бессилии его правой руки!
А приняв чашу, тотчас подал её Султан-Махмуд-хану.
— Выпейте, великий хан! — попросил Тимур.
Султан-Махмуд-хан отказался, но отказался лишь из вежливости перед старшим по возрасту.
Тимур повторил:
— Выпейте, выпейте, великий хан!
Султан-Махмуд-хан снова отказался, но тоже лишь из вежливости, как перед дедушкой хозяина юрты.
Тимур настаивал:
— Выпейте, просим вас, великий хан!
Больше ничем не превосходил его Тимур, ибо ханом необъятного царства именовался он, Султан-Махмуд-хан, и, ваяв из руки Тимура тяжёлую чашу, хан, лишь пригубив её, возвратил Тимуру.
Халилю было неприятно это притворство деда.
«Повелитель Мира показывает, что кровь Чингиз-хана значимей всяких побед и всякого могущества! Притворщик!» — думал Халиль-Султан, отгоняя более резкое восклицание: «Лицемер!», которое Халиль-Султан давно подавлял в своём сознании, не позволяя ему облачиться в слово.
Но Султан-Хусейну эта игра Тимура, видно, была по душе: он одобрительно улыбался, глядя, как Тимур уважительно допивал возвращённую ханом чашу.
Едва допив, Тимур протянул чашу не хозяину, а Шейх-Нур-аддину и тем самым избрал его левым, почётным старшиной, чьей обязанностью было возвращать чашу хозяину.
Шейх-Нур-аддин неуклюже пересел вперёд, на войлок, между Тимуром и хозяином, неумело запрятывая под себя свои долговязые ноги.
Он вернул чашу Халиль-Султану с капелькой бузы, не допитой Тимуром, ибо допить чашу без остатка считалось проявлением жадности и невежеством.
Халиль-Султан снова наполнил золотую чашу из деревянного черпака и подал её, став на левое колено и по-прежнему оттягивая правый рукав, тысячнику Хурам-беку, занявшему по возрасту освободившееся от Хызр-хана верхнее место среди тысячников, рядом с Тимуром.
Так, по праву хозяина, Халиль-Султан избрал правого старшину, обязанного принимать чашу от хозяина и подавать её гостям.
Старый вояка, покраснев от неожиданной чести настолько, что седая его коса, как показалось Халилю, задымилась, вспотев, подал чашу Тимуру.
Тимур выпил её, никому не предложив, и отдал Шейх-Нур-аддину, а Хурам-бек тем временем занял своё место впереди, напротив Шейх-Нур-аддина.
Третью чашу Тимур, снова приняв её из дрожащей руки Хурам-бека, пригубил и отдал Султан-Махмуд-хану, а хан протянул её Шах-Мелику:
— Выпейте, брат!
Тем временем неподалёку от этой юрты несколько воинов из десяти тысяч Шах-Мелика, сдвинувшись в кружок на мягкой белой кошме, метали кости.
В те часы, когда повелитель находился в стане, внимание десятников бывало поглощено присутствием повелителя, и воинам можно было спокойно пометать часок-другой эти обманчивые, покрытые сетью трещинок, пожелтелые от множества горячих и потных ладоней кости с чёрными коварными точками.
Маленький каршинец по имени Мумтоз, по прозвищу не то Пузо, не то Заяц, горячился: три недели назад он проигрался дочиста. Проигрался настолько, как никогда не бывало с ним, заядлым игроком. Но и противник оказался упорным. Воин, по прозвищу Милостивец, родом кашгарец, в игре оказался стоек и ловок. Остальные игроки, выходцы из Бухары, играли вяло, будто нехотя, а проигрывая, хитрили, ища причину, чтоб увильнуть от дальнейшей игры. Проиграли целый день, пока их не подняли в поход, и в тот день игру Заяц окончил с небывалым позором: проиграл ухо! Он сам не ожидал, что так случится. Когда нечего стало ставить на кон, Милостивец сказал:
— Попытайся. Может, отыграешь?
— А ставка?
— Давай на ухо.
Заяц поколебался. Если он проиграет, Милостивец отрежет ему ухо, и тогда целью всей жизни Зайца станет отыгрыш этого уха или выкуп его. Нет позора тяжелее, чем такой, когда собственное твоё ухо принадлежит другому и валяется у него, завёрнутое в пояс или в тряпку.
Но ещё глубже позор, означающий полное падение игрока, когда в условленное время потерявший ухо не сможет выставить ставку, равную цене уха, или выставит, но проиграет снова.