Тамерлан
Шрифт:
Маленький ростом, упрятанный во множество халатов, надетых один на другой, накрытый огромной шёлковой чалмой, он вышел, резво стуча подкованными каблуками грубых сапог, и объявил:
— Люди! Великий своими милостями, благочестивый, великодушный, отягощённый заботами о народе, премудрый Повелитель Мира созвал вас.
Созванные это уже знали, но по голосу, по походке, по глазам главы города спешили разгадать, в чём их вина, каковы их проступки, чтобы понять, к какому наказанию готовиться.
— Люди! Что скажете вы Мечу Справедливости, когда он спросит, почему затихли базары, почему тайком бегут купцы из города, что замышляют? Разве в иных городах и странах торговля безопаснее, чем у нас? Разве там базары богаче и краше наших? А? У нас хуже, чем в других странах? Или товарам вашим там безопасней, или имуществу вашему спокойнее?
Вот в чём их вина! Они пытались бежать от Тимура, а всякий знал: у Тимура не было пощады беглецам.
— Люди! Он вас спросит. Обдумайте, что скажете? Как ответите? Чего не хватает вам?
Глава города постоял, почёсывая щёку. Никто из купцов его не знал, это был, если судить по одежде, бухарец. Значит, в Султании нет людей, достойных доверия, если даже главой города повелитель поставил приезжего человека. Это тоже не предвещало ничего хорошего.
А Тимур уже смотрел на купцов.
Он видел через узкое, как лезвие кинжала, окно весь этот двор, христиан, опоясанных чёрными кушаками, арабов, сверкавших голубыми белками недобрых глаз, евреев, торопливо улыбавшихся, едва встречали взгляд главы Султании, и поникавших, мрачневших, едва глава отворачивался.
«Разнесут худую славу, других купцов отпугнут. А нам надо сбывать побольше товаров, нам надо побольше купцов: чем больше купцов, тем богаче подати. Чем полнее казна, тем сильнее войско!» — думал Тимур, разглядывая богачей, заполнивших двор.
И когда повелитель вышел на галерею, купцы упали на колени, хотя двор был сыр и с утра не метён.
И снова глава города сказал:
— Говорите! Меч Справедливости внимает вам!
Долго никто не решался заговорить: первому — первый удар, — так давно было заведено Тимуром.
Но говорить было надо, и после новых приглашений главы Султании купцы заговорили. Но не султанийские, а дальние, сирийские:
— Справедливейший государь! Мы ехали сюда торговать, и мы здесь. В чём вина наша?
Тимур не ответил, а глава Султании снова пригласил:
— Говорите, говорите!
Но как сказать, что грузились, вьючились, спешили прочь отсюда из-за недоверия к справедливости самого Меча Справедливости?
Тогда, воздев руки как на молитве, обратился к Тимуру старейший из султанийских купцов, старшина шелковиков, иранец Яхья Гиляни:
— Превеликий повелитель! От всевидящего ока вашего не убереглись наши обидчики, взимавшие с нас незаконные поборы и подати. Нам ли не ликовать и не славить справедливость меча вашего, к подножию вашему прибегая со словом благодарения и покорности.
«Прибегая! — подумал Тимур. — Я видел, как вы тащились сюда, лицемеры!»
— А Гиляни продолжал:
— Не под покровом ли Щита Милосердия мы спокойны за достатки и за скарб свой? Но зима надвинулась, и пришло время переложить товары на базарах — летние убрать, зимние привезти, — тем и занялись мы нынче…
«Хитёр! — думал Тимур. — Отговорился!»
Уже и другие купцы осмелели и покачивали головами в подтверждение слов старейшего из них. Никто не ждал пощады, надеялись на снисхождение.
«Сколько золота набито в этом мешке? — думал Тимур, глядя на толстого, в распахнувшемся халате старика Гиляни. — И, видно, всё спрятал, оттого и смел! Да я бы нашёл, я бы нашёл!»
Остальные после слов Гиляни лишь кланялись и жалко улыбались.
Тимур прохромал по самому краю галереи, от столба до столба, глядя себе под ноги.
Даже дыхание замерло у десятков этих лукавейших людей города: он решает, какой казнью наказать их за своеволие. Не надо было закрывать базар, надо было добро закопать потихоньку, без всяких прощаний с семействами, пускай бы жёны пропадали пропадом, — сохранить бы товары, а жёны найдутся! Надо было отмалчиваться, а не шептаться. Теперь попробуй-ка вспомнить, с кем за это время шептался, кому со страху доверился? Вот она жизнь, — долго её бережёшь, да в миг теряешь! И с кем вздумали хитрить, от кого прятаться! Спрячешься ли от смерти, перехитришь ли зверя?
И вот он повернул к ним твёрдое, неотвратимое лицо и кивнул:
— Торговать надо!
Они, застыв, смотрели, ещё не уразумев его слов, а он уже пошёл с галереи, больше не глядя на них, и скрылся за дверью.
Они переглядывались друг с другом восхищенными, сверкающими глазами, теснясь в воротах, отталкивая с дороги воинов.
Перед ними раскрывалась площадь, за ней высились каменные купола над базарными перекрёстками, камышовые плетёнки над торговыми улицами, ворота караван-сараев…
— О милостивейший, о справедливейший из повелителей, о Повелитель Мира, о Щит Добродетелей, о Меч Ислама!
Им и в голову не приходило, что он стоял за узким окном и следил за их восхищением, за их радостью, смотрел, как снова поднимались их надменные головы, как становилась степенной поступь богатых, как снова арабы пренебрежительно отворачивались от евреев, как христианские купцы оправляли свои камзолы, чтоб не столь заметны были чёрные кушаки…
— Торговать! Надо торговать! — кричали они встречным торговцам. — Он не даст в обиду! О Колчан Милостей!