Чтение онлайн

–  Вы тоже слуга мрака, не так ли? Убейте свою валькирию сами и выполните свой долг, - едко отвечал Эстик.

Пуфс понял, что перед ним прожженный плут.

–  Сколько? Десять эйдосов? Пятнадцать? Предупреждаю, отдел у меня малолюдный. Особенно не пожируешь.

Эстик даже не попытался пошевелиться. Он казался давно скончавшимся.

–  Хорошо! Пусть будет двадцать! Снова нет? Назовите вашу цену!

–  Меньше пятисот я вообще не беру. Вы знаете тариф, Пуфси!
– сказал печальный страж.

–  Пятьсот? Год назад тариф был сто!
– Пуфс ненавидел, когда его называли Пуфси.

–  Сто - за ученика светлого стража. За валькирию не меньше шестисот! Я рискую. Другие валькирии будут мне мстить. Зачем мне неприятности? Эти тетки крайне привязчивы.

–  Шестьсот - за жалкую валькирию? Почти девчонку?

–  А в данном случае даже шестьсот шестьдесят. Работать придется мечом и близко. Вы же еще хотите и крыло? Значит, копье и стрела здесь не подойдут.

Пуфс заскрипел зубами. Из ушей у него повалил дым. В Московском зоопарке умерла черепаха, прожившая двести семнадцать лет.

–  Хорошо. Идет!
– сказал он сквозь зубы. Жизнь валькирии-одиночки была оценена в шестьсот шестьдесят эйдосов.

Подумай: о том, что то, что огорчает и мучает тебя, есть только испытание, на котором ты можешь проверить свою духовную силу и укрепить ее.

Лествица

К полустанку подползала бесконечная гусеница товарного поезда. Вначале громыхали солидные вагоны-контейнеры; за ними почтовый с открытой дверью, из которой, скучая, выглядывал усатый охранник; затем несколько вагонов с автомобилями и снова контейнеры. Следующие три везли военную технику - легкие гусеничные тягачи.

В конце состава были прицеплены разбитые деревянные вагоны. Багров запрыгнул в один из них и деловито огляделся. Ага, солома, рассыпанное зерно… Отлично! После прошлого вагона, в котором перевозили удобрения, у него два дня слезились глаза и все тело дико чесалось.

Багров лежал головой к открытой двери и смотрел. На полянке у полустанка валялись плоские, как кочки, собаки. Пока Матвей пытался понять, живые ли они, одна из кочек шевельнула хвостом. Вплетенное в желтизну полей, проползло маленькое кладбище на пригорке. Уютное тихое кладбище, всего из дюжины крестов и военных звезд. Дальше пошел лес. Маленькие деревца - зеленые и зеленые с желтым. Вывороченные корни, ручей в овраге, прямостоящий сухой ковыль.

Одиноко стоящая березка, труба с грустным дымком, несколько фур, элеватор, ржавая кабина грузовика на гаражах, бетонные заборы с граффити и огромной надписью «Яночка», склад деревянных поддонов.

Матвей закрыл глаза. Он скитался на товарняках уже вторую неделю не потому, что не мог добраться до Москвы быстрее, а потому, что смутно боялся там оказаться и понять, что его никто не ждет.

И опять действовал извечный багровский принцип: чем ему было хуже, тем для него лучше. Только сделав себе достаточно плохо, Матвей ощущал внутреннюю успокоенность. В состоянии же сытости и покоя в нем моментально запускались томительные гнилостные процессы, и его начинало разрывать в клочья.

Камень Пути - его новое, упрямое, настойчивое сердце - мерцал и светился сквозь многие слои грязи, ненависти, эгоизма, путаницы, через все гнойные бинты, которыми обкрутил его волхв Мировуд и которые в обычное время почти забивали его.

–  Я стал слабым. Разучился голодать. Разучился долго не спать. Одряб волей. Окружил себя протезными вещами, облегчающими мой и без того легкий быт, - бормотал иногда Матвей.

Он то сидел, то ходил по вагону, потому что лежать холодно. Поезд дергал, резко останавливался.

Машинист явно не предполагал, что везет нечто живое. Багров отыскал камень, мягкий как мел, и разрисовывал вагоны изнутри. Закончив с одним, перескакивал в другой. Поначалу рисунки были диковаты и вполне вписывались в то, что можно ожидать от некромага: распадающаяся плоть, оскаленные зубы, клинки, лошади, грызущие друг друга.

Мало- помалу рисунки становились мягче, а потом и вовсе исчезли. В пятом по счету вагоне -прочном, обитом крепкой, сплошной доской, Матвей поселился надолго. У вагона оказалось много плюсов: он не пропускал сквозняки, запирался изнутри и не пах ничем отвратным.

Он снова начал думать об Ирке, которой его лишили. Багров мечтал о том, чтобы Ирка была пусть некрасивой, пусть какой угодно, но не валькирией и он мог бы любить ее. «Пусть любая, но не валькирия - и моя! Только моя! Ни света, ни мрака - моя!»

Первый товарняк довез его от Нового Оскола до Орла, где застрял на запасных путях. Матвей перебрался в другой. Второй довез его до Казачьей Лопани, где его, уснувшего на мешках с комбикормом, ссадил суровый украинский пограничник Константин Петров и, ругая чистым украинским матом, подозрительно похожим на русский, передал суровому российскому пограничнику Станиславу Дмитрюку, который ругался уже русским матом, подозрительно похожим на украинский. Передача опасного шпиона Багрова произошла на железнодорожных путях в лучших традициях шпионского кино и сопровождалась пинком под зад и конфискацией восьмисот рублей и кнопочного ножа. Четыре огурца, полбулки хлеба и недочитанную книгу Андрея Платонова Багрову оставили.

Сбежав от пограничника Дмитрюка, который толкнул его в плечо и добродушно кивнул на кустарник, Багров долго шел лесом, а потом запрыгнул в третий товарняк, тот самый, с гусеничными тягачами. Матвей лежал на полу вагона и, послушно подрагивая вместе с поездом, читал Платонова. В его прозе пульсировала жизнь. Ее пронизывали тугие нервы правды, плоть ее была искренность.

Потом стемнело, и он, хотя и видел в темноте, читать бросил. На другой день Матвей оказался уже под Белгородом. Тут состав громыхнул и, подталкиваемый в спину сердитым маленьким локомотивом, стал вползать на бесконечно длинные запасные пути. Пути закончились у старого, вмявшегося в землю деревянного барака. Багров смотрел на него и, удивляясь, познавал естественную смерть всех деревянных строений: они не падают, а, постепенно понижаясь и оседая, сливаются с землей, пока прямо из них не начинают расти березки и крапива.

Рядом с бараком на запасных шпалах сидел парень и, скучая, обтесывал ножом чурочку. Вначале Багров заметил нож - это был отличный дамасский клинок, которым можно было перерубить шелковый платок. И лишь несколько секунд спустя, когда парень поднял голову, понял, что это Мефодий.

Заметив Багрова, Меф вскочил и запрыгнул в вагон.

–  Привет!

Матвей здороваться не стал. Буслаева он не любил и не считал нужным симулировать приветливость.

–  Чего ты тут делаешь?

–  Да ничего. Эссиорх послал, - ответил Буслаев.