Чтение онлайн

— Можно мы добежим до берега и немного посмотрим на корабли?

Впервые Малин узнала, что детей можно усыновлять, когда к ним в класс пришла новенькая: темнокожая девочка с длинными иссиня-черными волосами и глубокими темными глазами, похожими на две большие сливы. Учительница сказала:

— Знакомьтесь, это Маргарета Стефенссен, наша новая ученица.

В детстве не задумываешься над такими вещами, как происхождение чужого имени. Но когда в школу пришли родители Маргареты, оба бледные, светловолосые и голубоглазые, Малин никак не могла взять в толк, как они могли произвести на свет эту смуглую девочку. Мама часто повторяла ей, что лицом она, Малин, в отца, а вот фигура и движения у нее материнские. Еще она говорила, что все дети, если внимательно присмотреться, обязательно похожи на своих родителей.

Вечером Малин поделилась с матерью своим недоумением по поводу новенькой.

— Видишь ли, родители Маргареты очень хотели ребенка, но, к сожалению, так и не смогли его завести. А там, где родилась Маргарета, жить очень плохо — даже дети голодают, им нечего надеть, нечем умыться, и когда они болеют, то не всегда бывает лекарство, которым их можно вылечить, они могут умереть. Поэтому Стефенссены взяли девочку к себе.

— Но разве Маргарета не скучает по своим настоящим родителям?

— Она их не помнит — нынешние родители взяли ее, когда ей было меньше года.

— А как же те родители?

— Наверно, скучают… Но ведь они знают, что здесь ей будет лучше.

После этого разговора Малин стала очень бережно относиться к смуглой девочке. Ей было жаль и Маргарету, и Стефенссенов, которые не смогли завести собственного ребенка, и настоящих родителей Маргареты, оставшихся в Индии, где так плохо живется…

Но тогда, в ее детстве, таких семей было немного, а сейчас немолодая блондинка с целым выводком разномастных детей — картина, ставшая такой же привычной, как национальные синие флаги, вывешенные на балконах в праздник. Даже газеты уже перестали обсуждать вопросы адаптации цветных детей в Швеции и причины, побуждающие людей заводить большие приемные семьи. Кажется, это так естественно: многие шведы могут позволить себе обзавестись потомством только после того, как карьера уже состоялась, не раньше тридцати пяти-сорока лет. Не всякая женщина в таком возрасте решится рожать, даже если ей и позволяет здоровье. К тому же, взяв к себе ребенка из нищей страны, они делают доброе дело, не так ли?

Малин не могла оторвать взгляда от играющих ребятишек. Она представила себе, что когда-нибудь тоже будет вышагивать позади такой процессии: старшему лет двенадцать-четырнадцать, потом восьмилетняя девочка, ведущая за руку пятилетнего пацана, и наконец она сама с яркой коляской. Наверное, это очень приятно! Вот только Как тогда быть с театром?.. С первым же ребенком ее танцы, возможно, закончатся навсегда, а больше она ничего не умеет. Значит, содержать всю эту ватагу будет ее муж, но где отыщется такой сумасшедший, что согласится терпеть ее, а в придачу еще нескольких шалопаев! И что это будет за брак — деловое соглашение на основе общих интересов? Малин вспомнила иронию фру Йенсен по поводу таких браков. А ведь их много, очень много. Наблюдая такие пары, девушка испытывала тоску: ни надежд, ни желаний, каждый запакован в собственную капсулу одиночества… Хорошо, если дети что-то могут изменить в таких отношениях.

Конечно, кто знает, что будет с нею лет через десять… Возможно, тогда и для нее покажется вполне естественным усыновить малыша, или даже нескольких. Но сейчас что-то в ней сопротивлялось этой идее, как будто согласившись с таким ходом вещей, она еще на один шаг приблизится к капитуляции перед рациональной жесткостью окружающего мира. И вовсе не потому, что она не сможет полюбить чужого ребенка так же, как любила бы своего — просто тогда какой-то кусочек ее самой исчезнет безвозвратно.

Малин встряхнула головой: какой смысл загадывать на десять лет вперед?! Ее танцевальная карьера, например, может закончиться гораздо раньше. А если подумать о личной жизни… Она, похоже, начинает участвовать в какой-то игре, и, кажется, ей это уже нравится. Она попыталась представить предстоящую встречу с Йеном. Он будет подчеркнуто учтив, но его приятелю Симону, вероятно, все будет понятно и так. Интересно, смутит ли этого опытного охотника присутствие Юхана? Во всяком случае, его задача несколько усложнится.

Ступив в аквариум музея, Малин на мгновение забыла, зачем она здесь — все ее внимание было моментально захвачено странной, невозможной картиной: черный туман, клубясь, выползал из недр корабля и, как щупальцами, тянулся к ней своими струйками. Ну вот, опять!.. Девушка понимала, что этого не могло быть в реальности — сквозь прозрачные стены в музей проникали солнечные лучи, так что предметы и люди были видны совершенно отчетливо. Зрение Малин словно расслоилось: один слой изображения был вполне обыденным и мог бы даже казаться дружелюбным, а другой, угрожающий, существовал только для нее и напоминал о себе странно менявшимися контурами знакомых предметов: ровный блестящий пол начинал изгибаться, из тверди превращаясь в вязкую, зыбкую среду, а обычная стойка с рекламными проспектами вдруг становилась похожа на капкан, разинувший пасть в ожидании новой жертвы. Все это продолжалось лишь несколько мгновений, но Малин, словно ребенок, напуганный резким окриком, почувствовала холод и дрожь от того, чему не было и не могло быть никакого объяснения.

— Музейного работника всегда легко выделить в толпе посетителей по скорости, с которой он перемещается в пространстве, — Малин оглянулась и обнаружила позади себя Йена. Приветливо улыбаясь ей, он кивнул в сторону быстро приближавшегося к ним маленького взъерошенного мужчины. — Вы все-таки пришли.

— Как мы и договаривались. — Она посмотрела ему в глаза и опять не поняла их выражения.

— Симон Кольссен, — представил он девушке взъерошенного человека, который остановился рядом с ними. У того были невыразительные серые глаза и, пожалуй, мелковатые для мужчины черты лица. Или это он так выглядел рядом с Йеном Фредрикссоном? Брови Симона Кольссена были сердито сдвинуты, а губы сжаты — все это, вероятно, выражало крайнюю степень сосредоточенности. — Это Малин Кок, Симон.

— Она пришла одна? — спросил хранитель музея, не глядя на девушку.

— Нет, сейчас подойдет мой друг, он, как и вы, историк, — Малин покоробило, что в ее присутствии этот ученый муж упомянул о ней в третьем лице.

— Не обижайтесь на Симона, — тихо сказал Йен, — у него очень странные представления о вежливости.

“Все-таки заметил, — подумала Малин. — Мог бы предупредить заранее”. Она деланно-равнодушно пожала плечами.

— Ваш историк всегда опаздывает? — На этот раз Симон одарил ее взглядом, хотя и неодобрительным. Малин хотела поставить его на место, но не успела ничего придумать, потому что в дверях музея появился Юхан. С первого взгляда она заметила, что сосед ведет себя странно — увидев, что девушка смотрит на него, он как-то отчаянно замахал ей рукой. Малин поспешила подойти к нему, и Юхан, похоже, сразу успокоился.

— Юхан Бальдгрен, — представила она его другим мужчинам.

— Идемте, идемте, — Симон нетерпеливо прошел через весь зал и начал спускаться по лестнице. За ним шел Йен, Малин с Юханом немного приотстали.

— Йен — тот, что повыше?

Малин кивнула.

На первом этаже они свернули в неприметную служебную дверь, за которой оказался довольно просторный коридор, освещенный несколькими рядами ярких вмонтированных в потолок лампочек. “Мы находимся ниже уровня земли”, — подумала девушка и почти угадала: когда они вошли в кабинет Симона, узкая щель окна обнаружилась под самым потолком. Светильники в потолке и настольная лампа были зажжены.

— Садитесь, — Симон уселся на единственный стул за письменным столом и небрежно махнул рукой в сторону небольшого дивана, на котором пришлось разместиться остальным. Малин оказалась между двумя крупными мужчинами. Чтобы не прижиматься к откинувшемуся на спинку дивана Йену слишком тесно, она подалась вперед — теперь его колено было на расстоянии сантиметров тридцати от ее лица. “Как подростки на домашней вечеринке”, — подумала она.

— Я считаю, — начал Симон, приняв важный вид, насмешивший девушку, — что твоя находка, Йен, имеет отношение к кораблю, хотя “Васа” и не назван там напрямую. Автор послания пользовался рунами, а не латынью, потому что он не хотел сделать текст общедоступным. Мы имеем дело с зашифрованным посланием. Если мне удастся расшифровать его, то, надеюсь, станет очевидно: братья Хибертссон специально спроектировали корабль неудачно, потому что были подкуплены поляками.