Чтение онлайн

Найдя по телефону господина Соловьева, попросил выдать мне в личное пользование машину, можно подержанную, скромно заметил я.

— Это ж какая будет по счету? — завредничал директор ТОО «Лакомка».

На это я пошутил: взорву к такой-то матери весь автопарк нашего предприятия по производству картона и бумаги.

Угроза подействовала, и через час я уже катил на «Гранд Чероки» по трассе. Машина была практически новая и, боюсь, слямзенная на одной из столичных улиц в четыре часа утра. Правда, признаюсь, это обстоятельство меня ничуть не трогало: кто-то теряет — кто-то находит. И все ошибки в этой жизни можно исправить, кроме одной — смерти.

Моему отчиму не повезло, так сложились обстоятельства, что я его возненавидел — сначала за уход Ю, у которой оказалась попорченная, его кровь, а затем за то, что он меня купил, как безделушку. И теперь он лежит набальзамированной, торжественной куклой в гробу из дорогого дерева под фальшивый плач оркестра и не испытывает никаких чувств, кроме одного скуки.

Живые так страшатся смерти, что готовы устраивать распомаженно-азиатские шоу для окоченевшего безразличного трупа, чтобы только их хоронили тоже с почестями, сопливым плачем, прочувствованными речами и лязгом оркестровых тарелок.

Нет уж, лучше разорвать, повторюсь, себя в кровавые ошметки, чем принимать участие в таких общенародных представлениях.

Кстати, мне, живому, надо было бы поприсутствовать на этом печальном мероприятии, чтобы увидеть друзей покойного — соратников по общему делу, да думаю, мы ещё успеем познакомиться поближе. В более приятных условиях.

Пока же попытаюсь действовать наобум. Если поиски ведутся на даче, на то имеется свой резон. Почему бы и мне не сделать ставки? Ставки сделаны, господа. Ставки больше не принимаются.

Не случилось бы как в том анекдоте: двое вываливаются из казино. Один в трусах, второй — совершенно голый, и он завидует своему приятелю в трусах: Вот за что уважаю, умеешь, в натуре, вовремя остановиться.

Однако предполагаю, что в казино имени «Жизнь» и ставки круче, и при случаи могут вынести вперед ногами.

… Дачные ворота были широко распахнуты — неужели мародеры, испугался я. Ошибся — работала бригада плотников и стекольщиков. Руководил ими знакомый мне ртутный человечек.

— Похвальное рвение, — заметил я. — А почему здесь, не там?

— Где?

— На кладбище?

— Жизнь продолжается, хозяин, — ответили мне. — Служить надо живому, и я обратил внимание на собеседника.

Он был худощав и гибок, с остренькими, как у крыса, чертами лица. Взгляд был боек и замысловат, себе на уме, как говорят в таких случаях.

— И как вас называют?

— Гуськов.

— А имя?

— Имя? — лакей неожиданно застеснялся. — Алоиз.

— Как? — едва не упал в сугроб. И расхохотался. — Алоиз? А лучше Аскольд?.. Извините, я не над вами, а вообще… — повинился, вспомнив ночь и беззаботное тары-бары с солнечной девочкой на теплой, как поляна, кухне.

Моя истерика была воспринята с привычным терпеливым пониманием; и мы пошли в дом. Стучали топоры и скрипело стекло под алмазными резцами. Было холодно и неуютно.

Трудно поверить, что совсем недавно мы с Алисой здесь были живые; ничего не осталось от нас… даже теней…

Остановившись у сейфа, обнаружил, что он пуст, как карман гостя столицы после посещения Кремля. Немо взглянул на Алоиза Гуськова — тот умел читать мысли на расстоянии:

— Все оприходовано, хозяин: девяносто девять миллионов четыреста пятьдесят тысяч…

— И пять, — пошутил я.

— Да? Не может быть? — занервничал. — Как же так… Мы считали…

Кажется, судьба соизволила меня впервые столкнуть с кристально чистым человеком. Такие если грабят, то эшелонами, танкерами, самолетами, газопроводами и проч.

Я отмахнулся — проще надо быть, Алоиз, ближе к народу и он снимет с тебя последние портки. Халдей Гуськов с готовностью захихикал.

Надеюсь, это будет наша с ним первая и последняя доверительная встреча, надо ею воспользоваться для заполнения информационного вакуума. Я задал несколько вопросов, касающихся соратников господина Лаптева. Кто есть продолжатель его бессмертного дела? И получил следующий обстоятельный ответ: их двое — некто Грымзов и Литвяк; они частенько захаживали на дачку; первый был большой любитель баньки, а вторая — заглотить коньячка Napoleon у камина.

— Литвяк — баба? — удивился.

— Женщина-с, поправили меня.

— И Лаптев им доверял?

— Это неведомо, хозяин.

— А какое у него любимое местечко было?

— Как-с?

— Где проводил время?

— В кабинете, на втором этаже. Оттуда прекрасный вид на ландшафт.

— На что?

— На ландшафт-с.

… Вид из окон кабинета и вправду открывался великолепный; раньше здесь была пыльная и замусоренная мансарда, где я любил проводить деньки, отлынивая от школы: лежал на продавленной кровати и читал книжки, они были старые, с пожелтевшими страницами, хранившими осенний прелый запах прошлого революционного времени. На некоторых книгах расплывалось овальное тавро: «Библиотека Реввоенкома». Наверно, мой дед по случаю взял эти книжки, да из-за смертельной рубки с ползучей контрой позабыл их сдать. Когда уставал читать про войну и шпионов, глазел через прорехи в синь неба; и казалось, смотрю в глаза небосвода. Помню, это прекрасное ощущение безмерности природы и своей значимости в ней.

Думал, что так будет всегда, нет — кровать и книги выбросили на свалку, крышу залатали, мансарду замастерили дорогим красным деревом, остался лишь ландшафт-с: близкие сосны, дальний темный лес, и поле, оборачивающиеся у горизонта в опухшее от холодных облаков небо.

Кабинет был осовременен абстрактным дизайном и компьютерной системой отчим шагал в ногу со временем.

Я сел в кресло и увидел на мертвом экране дисплея Чеченца, тот внимательно смотрел на меня, словно пытаясь рассмотреть мою настоящую сущность.

Я отвел взгляд и вздрогнул: на стене висела резная рамочка, где находился снимок: трехлетняя карапузная Ю на берегу моря. Она смотрела мимо аппарата, отвлеченная, по-моему, моим недорезанным смехом и в её глазах плескалась оптимистическая энергия.

Не понимаю, Лаптев никогда не позволял себе роскошь упоминать об Ю, а тут прекрасное мгновение, запечатленное навеки? Может, я заблуждался и он не был таким уж злодеем и негодяем? Что же получается, я делил людей на две краски, а они состоят из всех цветов радуги. Но не мог же я так обманываться?