Чтение онлайн

— Не напрасно, Софья Карловна, вашу Асканию называют земным раем, — подхватила мадам Шило. — После каховской толчеи здесь и в самом деле отдыхаешь душой, забываешь о всех мирских тревогах… Не понимаю тех святых отшельниц, которые выбирали для своих молитв разные пещеры и пустыни… По-моему, буйная эта зелень, журчащие фонтаны и таинственные гроты вашей милой Аскании не меньше располагают к божественности…

Поднимая хозяйку над святыми отшельницами, мадам Шило била прямо в цель: она знала, что Софья Карловна тоже мечтает стать святой. С некоторых пор об этом не совсем обычном намерении Софьи Фальцфейн заговорила вся помещичья Таврия. Желание стать святой зародилось у Софьи после того, как она отпраздновала свое пятидесятилетие и убедилась, что самые лучшие парижские Селила уже не скроют морщинистой шеи, не вернут моложавость обрюзгшему лицу.

…Как-то в засушливую пору Софья, посмотрев на барометр, выехала в степь. На глазах у крестьян она стала бить поклоны, моля небо послать дождь на таврические земли. В тот же день как раз выпал дождь, и слухи о том, что его вымолила Софья, разнеслись по всем окрестным селам и хуторам.

Монастыри юга, подхватив эти слухи, охотно пошли навстречу Софье в осуществлении ее странного каприза — стать святой. Кому же быть святой, как не ей? Лютеранка, принявшая православие, раздает налево и направо пожертвования… Властительница степной империи, самая богатая и самая распутная в этих краях, она, переборов на склоне лет многочисленные земные искушения, целиком отдалась ревностному покаянию и молитвам. Правда, злые языки поговаривали, что совсем недавно Софья нажила себе с каким-то иностранным туристом дурную болезнь и вскоре заразила ею — одного за другим — нескольких своих кучеров. Дело темное — поди проверь, — но если даже и так, то разве это может служить препятствием для Софьи Карловны в достижении ее благолепной мечты? Наоборот! Выходит, что она еще и мученица к тому же!.. Заднепрянский женский монастырь, которому Софья подарила ореховый, разукрашенный чистым золотом иконостас, первый взялся объявить Софью святой и воздвигнуть ей каменный склеп под самым алтарем.

Софье не очень нравились разговоры о монастырском склепе. Не хотела она лежать и в асканийском фамильном склепе рядом со своими предками-лютеранами. Она хотела быть похороненной романтично, где-нибудь на высоком древнем кургане среди своих владений, в шелковой заповедной степи. Пусть бы приходили к ней, романтической таврической святой, красивые молодые пилигримы откуда-то из Рима и Парижа и у ее могилы испытывали различные метаморфозы, которые в православии называются чудесами… А вообще больше всего хотела Софья нигде не быть похороненной, как-нибудь обойти эти идиотские склепы и приобрести лавры святой еще при жизни.

Однако в последнее время переговоры о причислении Софьи Фальцфейн к лику святых затихли. Уже не только монастыри, но и церкви претендовали на ее капиталы, требуя от будущей святой все новых и новых пожертвований, в частности на церковные колокола, которые, расколовшись во время грозных набатов 1905 года, до сих пор дребезжали и в Чаплинке, и в Каховке, и во многих других селах и местечках Таврии. С колоколами Софья не торопилась, заявив, что она вряд ли будет в состоянии заменить колокола по всей Таврии, да и где в конце концов гарантия, что неугомонные степные сорви-головы не расколют их снова.

Где-то в церковных верхах дело встретило неожиданное сопротивление, но желание стать святой так и не оставило Софью. А сегодняшние гостьи, преданные ее оруженосцы, заинтересованные в будущей святости Софьи, как раз всячески поддерживали ее притязания на золотой нимб.

— Земной рай! — вздохнула Софья Карловна. — Вы чересчур щедры в своих комплиментах, мадам Шило… Для меня Аскания не столько рай, сколько тяжелая ноша, которая требует много усилий, нервов и истинно христианского терпения… К сожалению, все меньше становится людей, на которых можно положиться… Представьте себе, что даже табунщиков мы вынуждены теперь набирать исключительно из конокрадов. Парадоксально, но факт… Только бывалый конокрад, хорошо знающий уловки своей братии, может надежно уберечь табун.

— Мудрый расчет, — заметила игуменья.

— А если и не устережет, то быстро потом разыщет — знает, где прячут… У них один способ прятать: свяжут стригуна или молодую кобылицу — и со всех четырех в ковыли…

Гости знали слабость Софьи: издавна любила лошадей. До сих пор разъезжает большей частью в карете или просто в тачанке, оставляя новинку техники — автомобили — на утеху сыновьям.

— Но я далека от того, чтобы жаловаться на свой крест, — смиренно продолжала Софья Карловна. — Даже за горести, за муки, которые она мне причиняет, я люблю ее, нашу милую Асканию… Есть в ней и в самом деле что-то умиротворяющее, такое, что направляет мысли в вечность… В последний раз, будучи в Париже, я почему-то особенно остро почувствовала себя степнячкой… Поверите, из Парижа, с набережной Сены, меня тянуло сюда, в дикое Присивашье, в наши украинские прерии.

— Прерии! Как это романтично сказано! — в восторге воскликнула мадам Шило. — А то — степи да степи…

— В слове «степь» мне всегда слышится что-то вульгарное, скифское, чабанское… Но в Париже я тосковала даже по «степи», по чабанской каше… Там, в большом городе, не чувствуешь природы, не видишь, как заходит солнце. А что может быть прекраснее, чем наши степные закаты!

— Это трогательно, то, что видишь в вашей, гм… степи, сестра, — сказала игуменья. — Дикая антилопа, пугливая лань доверчиво пасутся по соседству с могучим бизоном и зубром… Вашими заботами воистину уже как бы осуществляется то евангельское единение разных созданий, которые мирно, без всякой вражды, пасутся рядышком…

— Посмотрите, вот ведут нашего Чарли на прогулку, — указала Софья Карловна вниз, где проходил молодой слуга с ручным леопардом. — Иван, веди его сюда, покажи гостям.

Иван, белобрысый добродушный парень, не замедлил ввести зверя в беседку. Встревоженная игуменья на всякий случай отодвинулась подальше в угол, мадам Шило заметно изменилась в лице.

— А он… и… и… не кусается?

— Что вы! — успокоила гостей Софья Карловна. — Наш Чарли такой умница… Погладьте его!

Но гостьи, видимо, не собирались гладить зверя. Лишь после того, как это проделала сама Софья, они тоже стали по очереди гладить леопарда, далеко вытягивая руки, внутренне замирая перед зверем. Чарли выгибал перед ними свою пятнистую спину, жмурился, а мадам Шило и игуменья подобострастно улыбались ему перекошенными, пересохшими от испуга губами. Иван наблюдал эту сцену с явным наслаждением. Под конец он слегка сжал Чарли шею, и зверь глухо зарычал. Женщины испуганно отшатнулись.

— Прекрати свои шутки! — закричала госпожа на Ивана. — Ты не можешь без этого… Чего смеешься? Выведи его вон!

— Пошли, Рябко! — добродушно обратился Иван в леопарду.

— Не смей называть его собачьим именем! Сколько тебя надо учить?.. Такие они все, — утомленно промолвила хозяйка, когда Иван вывел зверя из беседки и уже разговаривал с ним где-то внизу. — Что у воспитанника, что у воспитателя — один норов. Ты его гладишь, приучаешь, а у него свое, на уме…

— У меня даже, вот здесь похолодело, когда он рыкнул, — положив руку на живот, призналась мадам Шило и тут же пустила шпильку в игуменью: — Вот вам и евангельская пастьба рядышком… Дружба волка с овечкой!