Тайга
Шрифт:
– Что?
– В тягостях... От Андрюхи, одного паршивца-политика...
– Ну-у-у?!
– протянул Пров, повертывая голову к Бородулину, и глаза его сразу вспыхнули злом и широко открылись.
– Да, брат, да...
– Ее воля, - тихо ответил Пров и мучительно вздохнул.
Потом, будто передумав, он быстро поднялся, поправил кушак и зарычал, сжимая кулаки:
– Я его надвое разорву!.. У-у-ух ты мне!.. Ну, держись, дьявол!..
И, огромный, пошел, ругаясь, к лошади прижимистой медвежьей походкой.
– Стой-ка ты, стой!
– кричит Бородулин и подымается.
– Нет ведь его... Я бы его сам устукал... В тайге пропал... С весны еще... Ушел, да и крышка, подох...
Наступило молчание.
– А правда ли...
– крикнул было Пров издали и, не докончив, остановился.
– А правда ли, Овдоха языком трепала, что Анка не в себе?
– Правда, Пров Михалыч, - ответил Бородулин, - мало-мало есть...
Пров тихо подошел к купцу и, порывисто дыша, остановился. В скобку стриженные, с густой проседью, волосы его разлохматились, суровое лицо как-то осело сразу, задергалось. Он закрыл его пригоршнями, шагнул к сосне и приник к ней головой.
– Дядя Пров, - Бородулин двинулся к нему.
– Ведь на всю волость, на всю волость девка-то... Ведь она за троих мужиков работница... О-о-х ты, боже мой...
– задыхаясь, говорил он глухим голосом.
– Слушай-ка... Пров!
– обхватив Прова за плечи, старался Бородулин повернуть его к себе лицом, но тот тряс головой и с болью бросал:
– Оставь, оставь... Не трог, пожалуйста...
У Бородулина дрожали ноги и от болезни и от волнения, стучали зубы и горячим песком стегало по глазам.
А тот опавшим и прерывистым голосом, сморкаясь, твердил:
– Ну, чего я теперича старухе-то своей скажу, ну, чего? Научи ты меня, ради господа...
Бородулин молчал. Голова кружилась, и, чтобы не упасть, он схватился за соседнюю рябину.
– И не стыдно тебе, Иван Степаныч: не мог уберегчи девку-та... Эх ты-ы... леший.
– Дело поправимое, - буркнул купец.
– Поправи-и-имое?! А кабы твое дитя так?..
– Она редко сбивается-то...
– Ре-е-дко?! Эх ты, че-о-рт...
Бородулину невмоготу стоять. Он сначала сел на землю, потом повалился на бок.
– Пожалуйста, Пров Михалыч... Мне бы водички зачерпнул... Нутро горит.
Пров принес ему воды, принес его овчинную, привязанную в тороках, шубу, разложил костер, чай вскипятил.
Что-то говорил купцу, расспрашивая и выпытывая, но тот плохо соображал, невпопад давал ответы и, закутавшись с головой в шубу, готов был заснуть.
– ...Застрелю, - ловил он обрывки речей Прова, - только бы натакаться где... И робятам кедровским скажу: встретишь - бей!..
"Бей - не робей, бей - не робей, вей, вей, бей..." - мелькает в сознании засыпающего Бородулина.
– ...Так по затесу и жарь... Вешку поставлю... Ты к нам на праздник? Долги, говоришь, с мужиков собрать?
– К нам собрать...
– бормочет Бородулин.
"Не робей, вей, вей... Хи-ха-хо... Хи-ха-хо..."
– А?
– выставляет он голову и открывает глаза.
Какая-то желтая рожа шипит и плюется и пышет в самое лицо огнем. Кто-то был, кто-то говорил с ним. Никого нет... Кто же это был? Анна? Нет... Лошадь? Нет... Деньги? А-а-а... Так-так...
– Деньги!.. Украли... У стола...
– У тебя, что ли? Кто?
– чей-то голос раздается.
– Отец дьякон...
– Ну, что ты...
– Отец поп...
– Отец поп? Ха!.. Ну спи со Христом... Закутайся да спи.
XI
Мать Анны, Матрена, ночь плакала, утром с крестным ходом не ходила, а теперь, затаившись, глядит из окна на речку, туда, где выбегает из тайги тропинка, и никак не может отгородить себя от праздничных звуков улицы.
Когда гармошка начинает особенно бесшабашно голосить, нахрапом врываясь в душу, а девки петь веселую, перед глазами матери вдруг встает Анна, бледная и больная, и так же вдруг куда-то исчезает. Тогда мать, надвинув на глаза платок, идет к кровати, зарывается с головою в подушку и, всхлипывая, причитает:
– Былиночка ты моя... Травонька нетоптанная...
А праздник идет своим чередом. В избах душно, жарко, хозяйки вытаскивают столы на улицу, в тень, куда-нибудь под навес, либо под забежавший из тайги кудрявый кряжистый кедр.
Улица ожила, заговорила, заругалась и запела.
Праздничней всех у Федота: трех сортов наливка, пиво, пряники, пирог.
Освежившийся в студеной речке батя с удовольствием пьет стакан за стаканом чай с моченой брусникой: положит деревянной ложкой на блюдце, раздавит донышком стакана и нальет чаю. Когда давит, ягоды хрустят и брызжут кровью, а батя смачно покрякивает:
– Вот это я люблю. Кисленькое.
Федот - в одной жилетке, красный, потный, живот до самых колен. Через плечо большое полотенце. После каждого стакана он старательно утирает взмокшее лицо и шею.
Хозяйка, молодая и поджарая, сидела рядом с бабушкой Офимьей. А у стола, облокотившись на край, - маленький солдаткин сын, Васенька Сбитень. На деревне не знали, кто его отец: солдатка, как только мужа взяли на войну, стала со всяким путаться. Солдата убили на войне, когда Васенька родился. И стали его звать "Сбитнем".
Васенька стоял и детскими просящими глазами следил, как пьют большие чай. Но его не замечали, а так хотелось чайку с молочком и оладейку. Он купал сегодня в озере чью-то белую лошадь. Поглядывая, как Федот забелил молоком пятый стакан чаю, Васенька, вспомнив лошадь, сказал:
– Ишь... Чай-то бе-е-е-лый... как конь...
Все засмеялись, а батя сказал:
– Ну, отроча млада, залазь за стол... Как конь, говоришь? Хо-хо... Пра-а-вильно.
Вблизи громыхнула по деревне песня. Успевшие хватить хмельного две соседки - Марья Долгая да Палага - шли в обнимку, весело спускаясь с горы, и визгливо выводили: