Чтение онлайн

Стас взял у Ойгена конверт и просмотрел фотографии.

— Ну знаете, мой генерал, всё это можно сделать из папье-маше, расставить на полу, а затем щёлкнуть со стула.

— Господин Флоридский, вы подвергаете сомнению не только героический труд чекистов, но и работу офицеров военно-космических сил которые обеспечивали проведение этой операции.

— Мой генерал, я верю в то, во что верите вы, но у нас нет возможности показать эти снимки. Эфирное время бежит неумолимо.

— В таком случае мне, старику, остаётся только горько сожалеть о том, что политическое руководство Советского Союза не поверило своей разведке, а пошло на поводу у так называемых советников, которые уже тогда послушно выполняли команды дядюшки Самуила.

— О каком Самуиле идёт речь, мой генерал?

— Самуил — это полное имя дяди Сэма.

Ойген взял у Стаса конверт со снимками, швырнул его в кейс и вырубился из игры.

А Флоридский как ни в чём не бывало объявил, что переходит к таркинскому периоду жизни Ростовцева, и предложил посмотреть отрывок из интервью с ответственным сотрудником штаб-квартиры НАТО в Брюсселе Ефимом Гольдиманом, представлявшим некогда в Таркистане мировую общественность. На фоне гигантской модели атома, известной всему миру, появился тщедушный человечек с повадками Чарли Чаплина. Он подошёл поближе, остановился и заговорил быстро, взахлёб, размахивая руками, брызгая слюной:

— Это был какой-то кошмар. Раненые с оторванными конечностями валялись на полу в лужах крови. Акушер в рваном испачканном халате пытался оказать им помощь… Пленные были грязны и завшивлены. Их лишили возможности дышать свежим воздухом. Позже я узнал, что пленных подвергали пыткам и истязаниям. Одного калеку расстреляли прямо в лазарете. Женщину, задержанную на улице и доставленную в здание ДГБ, солдаты изнасиловали и взорвали самым садистским образом. Командовал всем этим ужасом самозванный полковник Муромцев, который произвёл на меня впечатление человека жестокого, злобного и циничного. Я потребовал от него соблюдения Женевской конвенции, так знаете, что он мне сказал? — «Хрен тебе в задницу, Фима!»

Тут Стас остановил кадр и пояснил:

— Муромцев и Ростовцев — одно и то же лицо. Это доказано экспертами разведки.

По залу прокатился гул.

— В студии присутствует участник обороны здания ДГБ господин Остапенко, предприниматель из Белгорода. Расскажите, господин Остапенко, что вы думаете по поводу заявления господина Гольдимана.

Остапенко взял микрофон, обвёл медленным взглядом весь амфитеатр кресел, словно оценивая, чего стоит каждый из собравшихся здесь представителей столичного бомонда, и спросил.

— А кто тут, господа хорошие, был на войне? Или, может, кто сынка своего когда на войну провожал? Или жену у кого бомбой убило? Или дом снарядом спалило?

Только один человек кавказской внешности из самого верхнего ряда поднял руку, и я не вдруг заметила, что это не рука, а протез.

— Так, так, понятно, — продолжал Остапенко. — А вот у полковника Муромцева и жену, и друзей убили, и дом спалили дотла. Это я так, на всякий случай, для общего развития.

— Прощу вас, называйте Муромцева Ростовцевым, — вмешался Стас.

— Для меня он Муромцев… Сперва насчёт литовской снайперши скажу. Она одиннадцать наших замочила, и за каждого ей отвалили по тысяче баксов. Капитан Локтев приказал её расстрелять, а то, что сделали с ней солдаты, так это была ихняя солдатская самодеятельность. Муромцева как раз в тот день задержали возле нашего объекта вместе с дружком его хирургом Канторовичем.

— Как они туда попали?

— Пробирались из города к своим и оказались вместе с нами в окружении. Капитан Локтев, когда увидел их, сказал: «Ты, Остапенко, приглядывай за этими жидами, подозрительные они».

— Убедительнейше прощу вас впредь говорить не «жид», а «еврей».

— Так это ж капитан так сказал!

— Почему вы приняли Муромцева за еврея?

— У него руки были, как у скрипача, но стрелял полковник классно! Когда он замочил таркинского агитатора, капитан ему поверил, да и доктор оказался хорошим человеком.

— Что ж Ростовцев застрелил безоружного пропагандиста? Кстати, в чём состояла суть его агитации?

— Суть была такая, что пока вы, русские, тут умываетесь кровью, там московские жиды набивают свои кошельки. Ну и в плен призывал сдаваться.

— Ещё раз прошу не употреблять слова «жид»!

— Так это ж агитатор употреблял!

Остапенко явно валял дурака, но мудрейший Стас этого не понимал.

— Хорошо. Продолжайте.

— Теперь насчёт вшей и свежего воздуха. В осаде мы находились, в грязи и в холоде. Потому вши! Я сам вшей с себя горстями сгребал и в огонь кидал. Хотели построить баню, но не успели наши подошли. Что касается любителей свежего воздуха, то за глоток его кое-кто получил пулю в лоб или осколок в живот. А пленные в своём подвале все сохранили жизнь.

— Скажите честно, господин Остапенко: скольких сепаратистов замочил, как вы изволите выражаться, Ростовцев?

— Не считал. Война есть война. Не замочишь ты, замочат тебя.

— А что, он действительно велел расстрелять раненого таркинца прямо в лазарете?

— Безногого? Мы его, как человека, положили промеж своих, а он двоим глотки перехватил ножом. Ребята, конечно, психанули и прямо на полу… Да, было такое.

— Не могу поверить, чтобы человек с оторванными ногами убил двоих.

— То ж горцы. Они живучие, как репяхи. Муромцев рассказывал, что наш солдат в одном бою проткнул штыком имама ихнего Шамиля, так тот левой рукой штык выдернул, а правой зарубил солдата и скрылся.

— Интересный экскурс в историю. Пытки имели место?

— Муромцев запрещал издеваться над пленными. Всё про какую-то конвенцию толковал. Солдаты командира уважали, любили даже, но в этом вопросе не сильно его слухали. Случалось, что били морды. Таркинцы наших по-страшному пытали. Мы видели своих дозорных в морге после пыток.