Чтение онлайн

— Да, одно время мы все думали, что это именно так, — после некоторого раздумья сказал Бураго. — Это, конечно, отвратительно, милая, но по своей кастовой чванливости кое-кто из нас, так сказать «старорежимных» людей, даже вздохнул с облегчением, узнав, что Николай пропал без вести. Из него, как у нас говорилось, не вышел «человек». Исключенный из корпуса, уже будучи гардемарином, за какие-то грехи, о которых начальство не любило говорить, он был отослан на флот матросом второй статьи. Конечно, и с моей стороны было совершенным свинством отнестись к его судьбе так же, как отнеслось наше, с позволения сказать, «общество». Я не нашел извинений для брата, для родного брата! Может быть, я, именно я, больше других и виноват в том, что Николай отказался от общения с нами, своими бывшими родными, совсем ушел от нас, исчез с нашего горизонта. Мы только знали, что он нанялся в одну из далеких северных экспедиций и оттуда не вернулся. Так бы, вероятно, к стыду моему и горю, я о нем ничего и не узнал, ежели бы не Ноздра: в один прекрасный день он мне сообщил, что Николай нашелся…

— И ты мне этого не сказал?! — со страхом и негодованием воскликнула Валя.

— Да, и это — еще одна из моих непрощаемых провинностей, — скорбно проговорил Бураго. — Теперь я и сам не могу дать себе ясного отчета, зачем так поступил. Вероятно, тоже что-то из области этих самых «пережитков» или «наследия», как это у вас называется: ложный стыд того, чем следует гордиться. Но… это было именно так. Николай объявился, когда началась Великая Отечественная война. И пожелал поступить в службу. Вероятно, еще раз его постигло бы большое разочарование: его бы не взяли, если бы не Ноздра. Увидев его, Тарас Иванович заметил поразительное сходство со мной. И, к чести его, у него тотчас же родилась идея игры с двойником…

— Ужасная идея! — тихо проговорила Валя.

— Это, может быть, и было бы ужасно, ежели бы Тарас Иванович мог предвидеть ее конец. Но перед ним, как и перед каждым из нас, тогда стояла только цель: сберечь тайну. Ради этого нужно было драться. Драться с врагом, который шел на все. И то, что Тарас Иванович оказал Николаю высокое доверие, приняв его услуги в этой борьбе, я могу только поставить ему в великую заслугу, дружок мой… — Бураго задумчиво покачал головой: — Только так: в великую заслугу…

Бураго подозрительно долго разжигал трубку. Она сопела, булькала и пускала клубы удушливого дыма. А он все чиркал спичку за спичкой, чтобы дать себе время найти нужные слова:

— Было бы слишком долго рассказывать все, что я узнал о годах пребывания Николая на Севере. Скажу только, что передо мною был удивительно чистый, цельный и гордый человек. Именно чистый. Это самое точное слово, какое я могу найти. И Тарас Иванович поверил: Николай Бураго сделает все, что может сделать человек для того, чтобы охранить от врага тайну своей Родины. И видели бы вы, как легко, с какой искренней готовностью мой брат пошел на это важное, но страшное и трагически закончившееся для него задание!

Бураго выколотил еще почти полную трубку и снова набил. Слушатели каждым нервом переживали эту паузу, ожидая продолжения рассказа.

— Перед отъездом мы много говорили с Николаем, — сказал Бураго, когда трубка его снова курилась. — Думаю, что это были самые интересные, в высоком человеческом смысле, беседы, какие мне когда-либо в жизни довелось вести. Вот почему иногда, вспоминая эти часы, я спрашиваю себя: а есть ли на свете тайна, в жертву которой стоит принести человеческую жизнь — одну-единственную жизнь?.. И ответа не нахожу… Не нахожу!.. Во всяком случае, утверждаю: если бы один из нас — Ноздра или я — знал, что все это кончится именно так, — мы не пошли бы на эту жертву. Я подозреваю, что знал это только один человек — Николай! Он один понимал, на что идет. Понимал и пошел. И он заслужил своей высокой посмертной награды, он сделал больше, чем все мы с вами, вместе взятые.

Бураго так сильно затянулся и выпустил такое облако дыма, что Валя отпрянула от него, закашлявшись.

— Но если вернуться к тому, что было, и посмотреть на все холодными глазами реалиста, — подмена состоялась более чем вовремя. В ту ночь, когда переодетый в мое платье Николай шел с Тузиком в мой дом, чтобы остаться там и дать мне возможность уехать, — он был похищен. Дело было сделано довольно умело, и враг думал, что замел следы… Но тут-то и началась опасная игра с разведкой нацистов, которая должна была увести их как можно дальше в сторону от истинного смысла наших работ. Игрой руководил Ноздра. И, кажется, он ее выиграл. Задолго до того, как противник что-либо заподозрил, мы сумели осуществить первые опытные образцы радиолокатора. Больше того: мы передали его чертежи и расчеты союзникам. Я собственноручно запаковал все в…

— Стоп! — крикнул тут Найденов. — Неужели?.. Неужели нет на свете круга, который не замкнулся бы?.. — И пристально глядя на Бураго, словно хотел его загипнотизировать, Найденов раздельно проговорил: — Вы упаковали свои расчеты в большой портфель из очень толстой желтой кожи…

— Откуда ты знаешь? — почти с испугом прошептал старик.

— Британский миноносец «Хард» повез его в Англию…

— Не знаю, «Хард» или не «Хард», но специальный отряд эсминцев был действительно назначен, чтобы доставить документы союзникам. Надо же было помочь им в морской войне с Гитлером. Мечты припадочного ефрейтора о владычестве на морях должны были быть разбиты. Так же, как его идея поставить нас на колени на твердой русской земле…

— Да, да, да… — бормотал Найденов… — Круг замыкается. Если бы я мог подозревать…

— Что бы ты сделал?..

— О-о!

Но это было все, что смог ответить Найденов.

Бураго с кряхтеньем встал с дивана и, устало шаркая ногами, вышел. Он вернулся с большим глиняным кувшином и, поставив его на стол, стал извлекать из карманов разнокалиберные стаканы…

Когда вино было разлито, Валя негромко сказала:

— Как я жалею, что не знала дядю Николая…

— Его память мы и почтим, — оказал Бураго, поднимая свой стакан.

Луч заходящего солнца пронизал поднятый им стакан, багровым отблеском побежал по стене и, вздрагивая, замер, когда Бураго поднес стакан к губам.

Было уже совсем темно, когда провожаемые Бураго гости медленно вышли за ворота. Профессор отворил дверцу автомобиля.

— Завтра я приеду к тебе одна, — сказала Валя, целуя отца.

Бураго махнул шоферу, и машина покатилась. Но не успела она проехать и километра, как Житков крикнул шоферу:

— Стойте, да стойте же!

— Что с тобой? — спросил Найденов.

— Вот! — Житков протянул Найденову что-то, чего тот не смог рассмотреть в темноте. — Смотри!

— Что это?

Найденов нащупал трубку.

— Ты не знаешь ее? — взволнованно спросил Житков. — Это же та самая трубка! Старая трубка профессора с заделанным донышком. Я узнаю ее с завязанными глазами. Одним прикосновением пальцев. Я нашел ее сейчас в машине.

— Завтра Валя вернет ее.

— Ах, как же ты не понимаешь! — рассердился Житков. — Это та самая трубка, что столько раз переходила из рук в руки. Последний раз, мне помнится, ее курил Мейнеш… Понимаешь: Мейнеш!